Перейти к содержимому

 
 

Товары из Финляндии

С сайта "Я помню"


  • Авторизуйтесь для ответа в теме
Сообщений в теме: 15

#1 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 11:34

Воспоминания ветеранов


Бараков Василий Александрович

Детство моё было трудным. Тяжело жили. Хвалиться, и восхищаться абсолютно нечему. Но, мы были молоды. Нам все нравилось, потому что мы лучшего не видели. Мы жили в деревне Некрасово, в той, что за Ипатьевским монастырем. Это - моя родина. Дом у нас был прямо на берегу озера. Тогда был у нас колхоз им. Сталина. Когда еще отец был жив, мы жили единолично. Была лошадь, было хозяйство, была своя земля. Отец умер 43-х лет, в 1934 году.  После его смерти мать вынуждена была вступить в колхоз. Обрабатывать землю стало некому. Старшей сестре было 14, нам с братом (мы двойняшки) по восемь, младшей сестре было пять, и младшему братишке два года. Маме было тогда 42. Я помню те времена, когда отец еще был жив, но уже болел. Приходили комиссары в кожаных регланах из Костромы. Их я помню хорошо. Какая у них была цель? Чтобы крестьяне отдавали государству запасы своих продуктов. А у нас хозяйство было овощное. Основной продукт - это картофель. Нас вынуждали выполнять поставки. Не знаю, были они в программе или же их кто-то придумывал на местах. Отец был больной, уже был не работник. После его смерти ничего не изменилось. Также приходили. Доходило до того, что они спускались в подвал и там смотрели и пиками проверяли, не спрятано ли чего. Эти времена навсегда остались в моей памяти. И эту власть, в лице этих людей, я не любил. Когда отца уже не было, мать боялась, как бы у нас не вычистили оставшуюся картошку. Она не хотела, чтобы дети пошли по миру с корзиной. И говорила: «Детки! Хоть вы помогите мне отстоять это»

И когда комиссары приходили, мы пятеро начинали дружно выть. Они поглядят, потопчутся и уходят. Вот это мне запомнилось на всю жизнь. Когда нам с Борей исполнилось 12 лет, мать вступила в колхоз. Бригадир Григорий Захарович Алешин сказал матери: «Надежда, тебе надо вступать в колхоз.  Как-нибудь поможем». У простых людей сохранились человеческие отношения. Мама сумела устроить нас с Борей работать. Мы пасли колхозный скот четыре лета подряд.  Она часто приходила к нам на луг. Все прочие дети купаются, а мы жаримся на солнышке. Мама всегда успокаивала нас: « Деточки, уж ладно поработайте. Зато хоть, мы будем с картошкой. Не будем с голоду помирать».  И мы терпеливо работали. Часто она шла домой из Костромы мимо нас. Там она продавала молоко. Только так было возможно получить на руки хоть какую-то копейку. В колхозе в то время только палочки писали. Натуроплата. Картошка да капуста. Так вот бывало, купит она нам в городе бутылку кваса и батон белого хлеба. Для нас это была роскошь. Вот так мы жили и никогда не унывали.  Летом пасли телят, а осенью ходили в школу. До четвертого класса я и Боря были ударниками учебы. Раньше отличников называли ударниками. В пятый класс мы пошли в школу №17 фабричного районного комбината им. Ленина. Там училось всё фабричное хулиганье. И вот нас из нашей деревенской школы туда перевели. Мы туда ходили пешком. Помнится, в начальной школе зачеркивали портреты в учебниках (репрессированных). Искали везде вражеские интриги. Даже в тетрадях отыскивали. Везде искали вражеские изображения антисоветского содержания.

Мы тогда в соответствии с тогдашней идеологией считали, что при царе было плохо, что царь был угнетатель. Мать всегда говорила нам обратное: »Не слушайте их. При царе-то было лучше! Придёшь к купцу в лавку-то. Он тебя не выпустит. Обязательно что-нибудь найдет, предложит. А уж если купил чего, так он еще тебе совочек семечек подденет в благодарность».

У меня были дядьки по отцу: Сергей, Геннадий и Дмитрий. Как-то мылись мы в бане с Сергеем Васильевичем. В баню он пришел уже подвыпивший. Разговор зашел тогда на эту опасную тему. А ведь уже были 30-е годы, уже арестовывали по ночам. И у нас бывало в деревне, заберут неизвестно за что. Молчок и тишина.

Мы ему говорим: «Раньше ведь стачки были и забастовки»

- Были. Правильно были. Бывало, у комбината Ленина сойдется стачка. Приезжает урядник на коне. С нагайкой. И уговаривает: «Граждане, расходитесь». Ну а кого и нагайкой по спине. А сейчас? А сейчас приезжают и забирают по ночам. А за что неизвестно. Это Сталинский террор!
Помню эту фразу.

Прямо так и сказал?
Так и сказал. Я тогда впервые слово террор услышал. Запомнил на всю жизнь. Он только в бане так говорил. Они (дядьки) все служащие были. Геннадий был член партии. Потом по партийной линии работал в Ярославле. Они всегда молчали. Понимали, чем грозит болтовня. Кем был Дмитрий, не знаю. Но факт тот, что он был не простым. Мы с братом шарили как-то у него в шкафу. У него была фуражка с красным околышем и погоны. Культурные были. Не помню, чтоб они матерились.


II. Про деньги и мясо.

22 июня помните?
Да. Я в то время уже работал на судомеханическом заводе. Помню, бьешь по раскаленной клепке, а окалина в лицо летит. А если мимо ударишь, мастер на тебя орет: «Тудыть твою растудыть». Её же надо горячую успеть расклепать. Это сейчас все на сварке, а тогда клепки были. А 22-го числа была прекрасная погода. Я в деревню пришел, а мне говорят: «Васька, поди-ка сюда. Война ведь началась». Я тогда как-то несерьезно отнесся. А нам односельчане мужики постарше говорят: «Э-э-э, нет ребята. Мы немца по той войне знаем. Это серьезные ребята. С ними вам придется повозиться». Вот так. Наследующий день на заводе митинг. Многие рабочие уже с повестками. Тогда это все оперативно делалось. Раз-раз. А с завода я ушел. Получилось так. Нас забрали на трудфронт. Мы копали на левом берегу Волги у Ярославля окопы и противотанковый ров. Ров такой же, как в кино показывают.  С офицером помню, ездили на телеге. Он втыкал колышки в землю (определял огневые позиции), а я правил лошадью. Кстати, ведь и у ТЭЦ на берегу в Костроме тоже копали окопы. Да. Потом, правда, когда немцев под Москвой взгрели, это все забросили сразу. После Ярославля на завод я не вернулся. Я и еще несколько ребят остались работать в деревне. А за такие дела давали срок. Ну и в одно утро приносят повестку в суд. Мать собрала сидор с вещами и провизией. Все всё понимали. Утром я и остальные явились в здание суда. Просидели прямо на полу до вечера. Мне это все надоело. Я открыл двери и обратился к сидевшей там женщине: «Я такой-то, со мной такие-то. Когда нас будут судить?». Она полистала дела и сказала: «Приходите завтра». Вернулись назад в деревню. Наутро опять в суд. Женщина посмотрела наши дела, спросила, работаем ли мы сейчас. Подумала, подумала…

И отправила нас назад в деревню, обещав наложить штраф. Штраф я так и не получил. Ну а потом повестка в армию. Собрались. Опять рюкзак с едой. Проторчали на вокзале в Костроме десять дней. Эшелона не было. Потом ехали 13 дней ехали в Марий-Эл. Поезд остановился на станции Сурок. Там учебный лагерь в 30-ти километрах от Йошкар-Олы. Стали готовить на минометчика. Как там гоняли, это просто ужас. Тяжело было привыкать после дома. Сержант гонял жестоко. Как кого из командиров увидит, так вытянется по струнке и докладывает с растяжкой: « Сержант Р-р-р-родин. Происшествий нет». Старался очень. На фронт чтоб не попасть. Кормили нас ужасно. Все мысли были только о еде. Однажды с другом идем, а навстречу солдат с кухни. Что-то жмет у пояса. Предлагает купить или обменять. Я ему: «Так покажи. Чего там жмешь?» Он показывает кусок вареного мяса с жилами и жиром. Я ему как дал по руке снизу. Мясо, кувыркаясь, полетело в песок. Набросились втроем. Победили мы, нас же двое. Сожрали прямо с песком.

А одни раз я был дневальным. Заходит командир. Мне бы рапорт ему, и все как полагается. А я стою, молчу, голову набок. Он походил молча и так же молча удалился. Меня тут же Родин: «А ну, бегом к командиру»

Я спускаюсь в землянку к нему. Там печка, стол и кровать. А в кровати бабенка. Он давай меня материть: «Ты такой-сякой. Понял? Кру-у-гом». Я повернулся.
- Стоять. Через левое плечо.

Поворачиваюсь через левое.

- Стоять. Где так точно?

- Так точно.

- Убирайся с глаз долой.

Да оно и понятно. Баба его ждет. Не до меня ему.

Как-то мать выслала мне 900 рублей. А я попал в санчасть, приболел. Жду. Никакого перевода нет. Прикатил солдат из нашего отделения Витька Попов.

- Слушай, там, в штаб батальона твою красноармейскую книжку требуют. Я отнесу.

- На. Бери.

А там фотографии нет. Унес и все. Выписался я. Пишу матери, что нет денег. Она обратилась на почту. Там нашли квитанции, мол, деньги вручены. Витька пришел, получил.  Ведь из нашей же деревни. Мы с ним в начальной школе учились. Гаденыш, чего говорить.

Потом, когда окончили курс, нам должны были присвоить звания. А в это время Орловско-Курская дуга началась. Видимо в это время срочно потребовались пополнения. И у нас свертывают экзамен. Оставалось один предмет сдать. И был бы командир минометного расчета. Но не позволили. Нас в эшелон. Отправили на фронт простыми минометчиками. Если туда из Костромы ехали 13 суток, то от Марийской ССР до Орла пролетели за трое суток. Была зеленая улица. Только состав встанет, бригаду сменят и погнали дальше. В Орле высадились и марш до Карачева. Вот отсюда начался мой боевой путь.


III. Про ботинки.

Первый бой?
Помню. Помню, очень хорошо (смеется). Мы медленно входили. По горизонту дымы. Орудия гудят. Всё! Там бой. Там передний край. На встречу бредут раненые, или их везут на повозках. Значит уже рядом. Мы скоро должны войти в соприкосновение с противником. Уже вот-вот. Стали попадаться трупы. Наши! Растет напряженность, появляется робость и страх быть убитым. Это все было. Неправда, что не страшно. Страшно. Выхода нет! Помню, потом мы перешли речку-бродок вроде Сендеги. А на берегу свежей землей засыпан труп. Ноги в ботинках почему-то торчат из земли. Я посмотрел и тут такая грусть меня взяла. Такая грусть! Ведь я иду туда, где убивают.

Потом вышли на простор. Началось. Командир - старший сержант Шаронов. Высокий. Опытный. Участвовал уже в боях. Надсадно кричит.

- Минометы к бою!

Всё! Мы готовимся. Устанавливаем миномет. Тут началось. Снаряд с визгом над головой. В-з-ж-ж-и-у-у... Шмяк…. за спиной. Шмяк второй. А за спиной мельница. Там вообще ад кромешный. Мы носом в землю. И так несколько раз. Только начнем, опять снаряд. Снова идет над головой. Вроде невысоко. Неужели наш? Бух. Тут же сзади взрыв. Это же смерть. Настоящая! Вот, вот же она. Кажется, именно в нас летит. И мы опять плашмя. Шаронов смотрел-смотрел. Как заорал: «Твою бога-душу-мать! Вы не миномётчики, вы мудомётчики» Оттолкнул нас двоих. Залп. Не обращает внимания на взрывы кругом. Навел. Одну мину бросил, вторую.

- Вот так надо. Поняли?

Ну, всё. Мы отрезвели. Изменилось отношение. С тех пор я стал относиться ко всему без всякого страха. Вот такое было первое столкновение с врагом.

Опишите тактическое построение минометной роты в том бою.
Впереди командир батареи. Связь имеется телефонная. Связисты при нем. Он видит противника, передает. Связь постоянная. Мы сзади. Мы противника не видим. Команды идут.

- Миномёты к бою.

- Угломер такой-то.

- Прицел такой-то.

- Одной миной залп.

Корректировка. Смотрит.

- Тремя залп. Беглый огонь.

Он смотрит, как мина рвется. Пехота двинулась. Мы за ними. Ищем постоянно лощину или овраг.  Или чтоб перед тобой был холм. От снарядов там прячемся.

Дальность полета мины 3100 метров. Поэтому мы должны быть от пехоты на расстоянии 1,5-2 км. Чтобы мины им не падали на головы.

Убитых немцев видели в том бою?
Не видел я их в первый день. Дело в том, что мы пробивали укрепленный рубеж. Они же бьют по наступающим. И у них нет таких потерь как у нас. Нас видят, а сами сидят в укрытии.

Танки были?
Нет. Не было. Они (немцы) держались за счет цепочки опорных пунктов. Чтоб мы не шли открыто и свободно. Тяжелые бои и прорыв обороны предстояли впереди.


IV. Про капусту

Чем окончился первый день?
Наступил вечер. Освободили какую-то деревню. Тишина. Стрельбы нет. Сел в огороде. Жрать хочу. Срезал кочан капусты. Сижу и думаю: «Войну знал только по книгам. «Разгром» Фадеева прочитал. Там герой Морозко. И вот я на настоящей войне. Вот бы мать видела, где я, и что я». В голове никак не укладывалось все происходящее. А потом усталость взяла своё. Все легли спать. Охранение только бодрствует. Кухня приехала. Никто не встал. Не до еды.


V. Про луну

Орел взяли тогда, пошли дальше. Нам была поставлена задача перерезать шоссе на каком-то участке. Мы не знаем где и что, это дела командного состава. Нам говорили, что немцы там будут отступать. Надо продвинуться незаметно для противника около 3 км.

- Подтянуться!

- Не курить!

- Не разговаривать!

Выдвинулись к реке Десне. Холодная. Ведь сентябрь месяц. Подошли к реке, разделись. Там заранее был натянут  трос. В одной руке винтовка, обмундирование, а в другой трос. И вот так бредешь. Вода ледяная. Тихо перешли, оделись, двинулись дальше. Ничего не видно. Ночь! Только луна мутно виднеется. Тишина кругом, будто и войны нет. Какая-то старая дорога. А вокруг луга, луга. Бредем тихо. Тишина. Я по времени понимаю, что три километра мы уже прошли. А противника всё нет. А я до школы ходил 3 км. Я ж помню, сколько идти. Значит, мы примерно подходим к месту назначения. Может никого не будет? Может, перестраховались? Вдруг из темноты выскочили ракеты. Прямо перед нами несколько штук. И пошла стрельба по нам.  Как ракета, так падаешь замертво. Всё! Старики говорят: «Ну, всё. Попали!» Тут команду орут: «Вперед! Вперед!». Взрывы кругом. То место, по которому мы шли, было пристреляно. И они нас ждали. И по этому месту как начала артиллерия лупить. Вокруг луга. Трава. Земля сырая, тяжелая. Снаряд с воем в землю. У-у-х разрыв! И по нам тяжеленные комья земли. По спине, по голове. Не подняться. Сил нет.

- Вперед! Вперед!

Ни влево, ни вправо. Вперед!

Бежим. Такой ужас, такой страх. Снаряды один за другим. Да сколько ж их бьет по нам? Да в темноте.

Ну, вышли. А немцы заслон сняли и отошли. Скрылись. А мы бродили, болтались. Заблудились. Стало светать. И пришли назад на место обстрела. Я посмотрел на эту картину. Жуткое дело. Воронка! А по краям-то! Лежат. В таких-всяких позах трупы лежат разбросаны, исковерканы. Ведь в самую гущу снаряд лёг. Вот такая картина. А ночью кричали, стонали. А ведь вперед, вперед. Все бросили. Никто никому не помогал. Вперед, только вперед.

Кто вел колонну в ту ночь?
Не знаю. Может командир роты, может комбат. Не знаю, как там было организовано. Наше дело телячье! Телячье! Знай, шагай. Да плита от миномета за спиной. Миномет где-то 60 кг. Делится на три части. Винтовка, лопата штыковая. Так мы на эту дорогу так и не вышли ведь. Немец ушел по этой дороге. Проболтались. Я тебе скажу, что на фронте много такого бывает. Там никто ни за что не отвечает. Никто!


VI. Про курево.

Я попал там в такую ситуацию. Лежал, будучи раненым между немцами и нашими. Как получилось? Рано утром вышли из леса. Осень была. Туман. Вышли. Пули проскакивают трассирующие. Понимаю, противник где-то рядом. А ведь командиры ведут. У них карта. Смотри на командира отделения и не отставай. Только так. Подошли к речке. Перешли ее. Вышли на другой берег. Пули посвистывают, проскакивают. Где-то петухи. Деревня рядом! Командир дал команду готовить минометы. Хотя противника не видно. Но он понял, что немцы рядом. Дали несколько залпов. В туман. В направлении петухов. Потом команда: «Минометы на вьюки! Сменить позицию!»

Бежим вперед. Бежишь. Только б не отстать. Туман рассеивается. И вдруг. Очередь. Пошел треск со стороны деревни. Передо мной на траве пули фонтанчиками. Видел в кино? Вот также. Траву пули секут. И р-р-аз мне по ноге. Впереди бегущему обе ноги прострелило. Упали оба. Оказался старшина рядом. Наш старшина. Ногу мне перевязал! И только стал что-то делать. Снова очередь по нашей группе. Бах! Опять по нашей группе. Старшина моментом вытянулся струной, руки вперед. Моментом!

Всё!

Насмерть.

Затихли. Я понял, что немец на нас смотрит! Он нас видит. Туман рассеялся окончательно. Деревня на возвышении, а мы в низине. Луговина, знаешь ли, такая сырая. Кустики кое-где. До деревни метров триста. Наши отошли, нас оставили. Убитые и раненые лежат. Тут кто-то орал: «С-о-б-о-л-е-в-а  у-б-и-и-ли. Соболева». Не знаю, кто это был. Стонут, кричат. А наши отошли под берег реки. Наступать на деревню не стали. Прежде чем наступать, надо артналёт сделать. Подавить огневые точки. А так, это ж насмерть! Вот и лежим. Я и мой сосед, да мертвый старшина. Тишина опять. Всё затихло. Лежим. Я на левом боку лежу. Тело медленно погружается в болотину. Одежда мокнет. И этот сосед мой лежал, лежал, а потом начал канючить: «Курить. К-у-у-р-и-т-ь». Я говорю:

- Слушай. Что ты тут… понимаешь! Ведь мы же…находимся в поле. И если ты лежишь как мертвый, он на тебя не смотрит. Стоит тебе пошевелиться. Он даст очередь. Пойми ты. Ведь видит же нас. Лежи спокойно. Надо лежать. Ну?!

И все-таки не смог я его убедить. Терпел, он терпел. Тяга к куреву велика. Пересилила. И он начал копошиться. Снял рюкзак и стал искать свою махорку.

Снова треск!!! Немец как даст.

Попал!

Всё!

Он подскочил, потом затих.  Ногами засучил. Ну, всё. Конец. Агония. Я еще больше вжался. Надо лежать. Время тянется. Прошло, может полчаса. Гляжу, очухался мужик! Очухался. Пуля третья ему в грудь попала, пробила легкое. А сердце видимо не задела. Так он опять за своё.

Я взорвался уже: «Терпи, твою налево. Добьет ведь!»

И вот мы с ним пролежали до 4 часов вечера. Пока наши артиллерию не подтянули. Она сделала несколько залпов. И пехота пошла с берега реки на деревню. Немцы отошли. Соседа положили на плащ палатку и унесли, а я поковылял, опираясь на винтовку. В деревне распределили по избам. Я зашел в одну. Хозяйка вернулась из леса, печку растапливает. А я на печку залез и там забылся. Тепло стало. Проспал. На другой день нас увезли. В госпитале пробыл меньше месяца. Как на собаке зажило.

Кость задела пуля?
Нет. Попала в мякоть. По касательной.


VII. Про кассацию.

На самострел проверяли?
Конечно. Что вы? Я тебе случай расскажу. Когда мы освободили Белоруссию, всех мужиков призывного возраста сразу мобилизовали. Их под ружье. Присяга. В бой. А я уже тогда был в пехотной разведке. Мы стояли во втором эшелоне. Нас собрали на поляне. Полк там стоит. Стол накрыт красной тканью. Сидят майоры с погонами, и сидит человек. Да два автоматчика около него стоят по бокам. Это был человек из призванных белорусов. Он себе совершил самострел. Ему вопрос:

- Ну, давай рассказывай. Как ты это сделал?

- Так шо рассказывать? Вы все знаете?

- Мы-то знаем. А они вот не знают. Вот, ты и расскажи. Принимал присягу?

- Не.

- Как нет? Вот записано.

- Так это мы все гужом принимали. А так не. Мы пошли в наступление. Немец стал стрелять и я дюже испужался.

- Ты испугался? А когда ты в руку стрелял, ты не испугался? Стрелял бы в голову себе. Так нет. Ты не захотел защищать Родину. По законам военного времени ты подлежишь суду.

Все закончилось. Зачитали, что положено. К расстрелу. Трое суток на подачу кассации.

- А куда? Куда? Куда кассацию?

Да кто с ним будет канителиться. Раз, два и увели. Прошло полчаса. Опять приглашают. Стоит вопрос, где расстреливать его. Тот уже со связанными руками сидит. Голову повесил, ничего не видит. Погрузился в себя. Вывели его. Мы все вышли на площадку. Перед нами склон. Пули уйдут в землю. Выстроили полк подковой. Он в центре стоит. Обращаются: «Так, разведчики. Добровольцы есть?» Один от нас, один из пехоты. Трое вышли - добровольцы. Встали перед ним с расстоянием друг от друга в три метра. И вот он обратился: «Вы, ребята, лучше стреляйте»

- Будь спокоен. Хорошо стрельнем.

- По изменнику Родины - огонь!

Треск. Он не то, что б упал, его как ветром отбросило. Моментом. Не дрогнул даже. Ничего не почувствовал. Саперы тут же его закопали в ямку. Неприятный осадок остался. Дома двое детей и жена. Без конфискации имущества. Жена не виновата.

Как к этому относились?
Это было нужно. Показательные суды. Да чтоб не повторял никто подобное.


VIII. Про благословение.

Вы обмолвились про разведку. Можно подробнее?
В разведку попал из запасного полка. Пришли покупатели. Первыми приходили разведчики. А мы слышали, что дивизионная разведка ходила и не вернулась. Погибли все. В первый день выстроили всех в запасном полку. Приходил офицер, начал было про разведку беседовать, искать желающих. Все молчат. Мы ж знали про неудачный поиск. Но они набрали кого-то. Я не пошел. На другой день опять строят. Опять ищут желающих. Это уже была полковая разведка.

В чем отличия?
Полковая не ходит за линию фронта, а дивизионная ходит. У них масштабы и задачи более сложные. Ну и нас стали уговаривать: «Да вы поймите. Ну, пойдете в пехоту. Пойдете открыто. А разведка скрытно идет. Так, что у нас ничем не хуже, чем в пехоте».

И я согласился. Познакомился со всеми. Занятия начинались по ночам. Садится командир, а мы ползем. Как только услышал или увидел нас, то сразу кричит, что идите назад и ползите заново. Три группы было. Одна центральная была группа захвата, а по бокам группы отсечения. А впереди идут саперы, снимают мины перед немецкими траншеями. Вот помню, был и у меня поиск. Это была у меня первая и последняя операция. По сто грамм водки. Командир благословил нас. Конечно не священным знамением, а словесно успеха пожелал. А до этого долго наблюдали. Сутками дежурили. Стереотруба стояла. Ну, пошли. Впереди два сапера. Сначала идем свободно. Потом река. Подъем. Поле картофельное. Боровки. Начинаем ползком. Между боровками. На расстоянии вытянутой руки. Если, что нужно дергаешь соседа за ногу. Как мы тогда не пытались, а немцы все гранаты швыряют. Только саперы начнут, гранаты летят. Лежим. Движения нет. Саперы к нам: «Не можем. Не можем. Гранатами швыряются». Долго мудохались. Поняли, что нас ждут. Время уходит. Скоро рассвет. Опытные разведчики решили отходить. Друг  дружку за ноги дергаем. Отход, отход. Стали отходить. Ползем. Тут ракеты, стрельба. Такой кавардак. Одного в ногу ранило. Тащили его. Поиск сорван. А завтра наступление. Потом мы узнали, что поиск не удался не только у нас, по всему фронту были неудачи. Вот так! И когда началась артподготовка, первые немецкие траншеи были пустые. Они всех солдат тихо убрали. Снаряды ложатся в пустые окопы. Все перемешали там. А людей нет в траншеях.  "Илы", которые потом шли на штурмовку, горели один за другим. Мы только наблюдали, как они гибнут. И мы тогда смогли продвинуться всего километров двадцать. Эта октябрьская операция была неудачная. А ведь даже даны были грузовые машины для входа в чистый прорыв.

Как доложили о срыве поиска?
Как доложили? Да так и доложили, как было. Противник был настороже. Мы не были для них неожиданные, нас ждали.


IX. Про славян.

А потом мы вошли в Восточную Пруссию. И там потеряли двоих. Оборону прорвали. Вошли в Пруссию. Был день хороший. Тепло. Октябрь месяц. Мы в масхалатах бродим. Ничего не понятно. Ни не немцев, ни наших. Хотели выяснить, где находимся. Видим солдат идет. Стали  орать: «Славянин! Какого полка?»  «Славянин» встал. Постоял, пошел. Мы опять: «Славянин!». А тут глядим, из ровиков каски немецкие торчат. А они смотрят, чего это русские разведчики орут? Мы попали прямо на оборонительный рубеж в разрыв между нашими частями. Немцы! Мы назад бегом. Ружейная стрельба в спину. Метров 300-500 до нас. Одному напарнику тут же палец большой срезало пулей. Отлетел сразу. А нас разведчик Сахаров был еще. «Цыган» звали его. Бежал нагнувшись. Пуля в спину сзади вошла и в живот. Он ткнулся лицом в землю и затих. Выскочили из под огня. Как его забрать? Меня к артиллеристам. Пусть огня дадут. Я пришел на чужую батарею, рассказал. Они тоже ничего не понимают. Где немцы? Никто ничего не понимает!

- Там немцы. Наш солдат лежит. Дайте огня. Мы под прикрытием вашего артогня его вытащим.

Они открыли огонь. Вытащили нашего товарища. Но он умер уже. Потеряли его.

Палец кому отстрелили?
Татарин, не помню его фамилию. Хороший парень.

Маскхалат у вас был отечественный?
Да. Выдавали нам их. Ткань легкая, удобная. Пилотки носили еще. Только пилотки. Вооружены были ППС.

Как вам ППС? Хороший?
Если он не засорен, то хороший. Песок попал в него, он уже плохой. Постоянно надо за ним следить.

Ножи были у вас?
У нас нет. Это только в кино бывают. Ножи-то. Пистолетов не было. Мы ходили без гранат. В кино многое иногда показывают, чего не было. Вот я кино теперь смотрю, там подворотнички белые. Да какое там. Мы ж все грязные были как черти.

Вши были у вас?
Нет. Этого не было. Как только переформировка, все в «жарилку». Такой цилиндрический бак. Там подогрев. Всё обмундирование закладывается туда. Там высокая температура и все живое дохнет.

Кто был командир разведчиков?
Не помню фамилию. Русский парень, лейтенант. Впечатление о нем осталось хорошее. Он опытный был. Учил нас уму-разуму ночью на тактических занятиях. Почти каждую ночь.

Какое ощущение от Пруссии?
Хорошо. Как подошли. Господи помилуй! Домики уютные белые. Крыши из красной черепицы. Да, это Германия! Помню, когда переходили границу, до нас прошла пехота. И как раз на границе лежит тело солдата нашего. От пояса до головы все цело, а ниже ничего нет. Одни кишки торчат . Вероятно мина разорвалась. Вот такая картина запомнилась.

Вы привыкли к таким вещам?
Привыкли. Хоть бы что. Притупилось всё. Бывало, через труп прыгнешь или вступишь на него. Притупление идет постепенно. И главное к снарядам и выстрелам также. Слышишь, он уже пролетел. Если на тебя, то не услышишь. Привыкаешь.  И хоть бы что. Начинаешь даже понимать, где нужно уберечься от снайпера.


X. Про белый полушубок.

Зимой наступали на деревню. Нас тогда сразу из запасного полка бросили на передний край. Там был офицер. Старший лейтенант кажется. Отбирал себе. Меня отобрал в ячейку управления. Ставит мне задачу пойти на кухню и принести завтрак. Пошёл я на кухню значится. Принёс завтрак, водку. Напарник сидит в ячейке. Так, ребят накормил. Соседа спрашиваю: «Слушай, а где моя-то водка?»

- Хы. Какая твоя водка?

- Положена водка-то.

- Старший лейтенант всю выпил. Мою выпил и твою выпил. Всю вылопал.

Мать честная. Всю ведь вылопал. Ну ладно. Хрен с ним. Сожрал и ладно. Потом значит, сидят все в ровиках. Метель началась. Ветер со стороны немцев. Густой снег пошел. Зеленая ракета.

- В атаку!

- Встать!

Никто не вылезает из ровиков. Идет командир и орет:

- Встать!

А что? Свели их всех незнакомых с разных частей. Не идут. Ну и он мне орет:

- Иди, поднимай людей. Собирай.

Я бегу от ячейки к ячейке. К одному, к другому. Один сидит, грызёт горбушку хлеба и заполняет диск от ППШ! У него диск еще пустой! Заполняет мать его. Нацмен. Нерусский. Других стал выгонять, не идут. Сидят, дрожат. Да господи, боже мой. Ну ладно, выгнали всех. Пошли вперед. А навстречу не только снег, град пуль! Бог ты мой. Помню, как выскочил. Прыгнул в какой-то ровик на моем пути. А там два солдата раненые лежат. Один на другом, да я третий. Они на меня матом. Я их локтями раздвинул и вишу над ними. Уперся локтями в края, чтоб не давить на них. Вишу над ними. Ладно, выскочил. Вперед. Холм перевалили, спустились вниз.  Остановились, перевели дух.  Впереди деревня, дальше роща какая-то. Командир разложил гранаты перед собой. И заявил: «Будем стоять насмерть. Видишь ту рощу? Видишь солдат в ней?»

- Вижу.

Хотя ничего не видел. Рощу-то плохо видно было.

- Будем насмерть сражаться. Иди к пулеметчикам, пусть бьют по этой роще.

А пулеметчики на холме в воронке сидят. Прежде, чем к ним подойти, надо преодолеть возвышенность. А по ней бьет снайпер. Побежал по траншеям. Вдруг землянка развернутая входом к немцам. Запрыгнул в нее, а там наши раненые. На меня солдаты: «Какого ты хуя! Демаскируешь всё».  Вот, так по существу. Выскочил я. Их понять можно, они раненые. Выжить хотят. А у них вход к немцам развернут. Из траншеи смотрю. Солдат бежит с нашей стороны. Он про стрелка не знает. Чик-чик. Пуля. Ткнулся в снег. Стонет. Жив. Ребята бросили ему что-то, он ухватился. Притянули его, взяли за шинель и в окоп. Затянули его в траншею и стоим. Мне-то как быть? Надо исполнять. Ладно, моя очередь. Я напрягся. Выскочил. Кинулся вправо. Кинулся влево. Туда-сюда. Тык-тык пули.  Напрягся, вылетел за гребень и покатился вниз колбаской. И вот заместитель командира по политчасти мне: «Молодец солдат. Молодец». Разыскал я пулеметчиков. Сидят у пулемета, не стреляют. Не знают куда. Я им передал приказ командира стрелять по роще. Командир, мол, видел там солдат. Сам сел тихо в воронку и задремал. Не спавший я. Когда спать-то?

Проснулся. Бежать туда в лощину. А там собрались солдаты, дальше не пройти. Поддержки артиллерии нет. Вот все в этой низине и сидят. Ищу командира роты. И тут артналет по лощине. Снаряды рвутся. Ад кромешный. Посмотрел на них после обстрела. Как сидели они. У одного лицо все в крови. Вижу, воронка дымит. Я в эту воронку. В надежде, что два раза не попадает. Готов был влезть, черт знает куда. Кончился артналет. Потом искал командира. Нет его. Всё затихло. Солдаты стали выходить, выползать на исходные рубежи. На те, с которых мы начали наступление. Таких случаев было много. Когда бои местного значения, это неэффективно. Одна потеря людей. Только и всего. Это было в Брянской области, в феврале месяце. Ну и потом вечером собрались живые. Нас построили. От роты осталось человек шесть-семь. И этот старшой тут. Увидел меня, кинулся:

- Ты почему не выполнил моего распоряжения?

- Выполнил.

- Почему не доложил?

- Так я вернулся к вам, а вас там уже не было.

- Да я расстреляю сейчас тебя, как овцу.

Пистолет вытащил. Трясет им. Мать честная. И какому-то лейтенанту:

- Забирай его отсюда. Не нужен мне такой.

Ушли мы с ним. Долбим ровик по очереди. Работаем. Земля мерзлая.Он отдохнет, я отдохну. Потом я сходил в лощину и снял там с убитого белый полушубок. Мы им накрылись и уснули. А на следующий день его перевели на другой участок.


XI. Каждому своё.

День и ночь на снегу. Ни согреться, ни обсушиться. Горячего чайку не попьешь. Ничего этого нет. Ни умыться, как в кино показывают. Господи ты, боже мой. Всё время грязный. А потом полк сняли и отвели в лес на переформировку. Там копали землянки и стали валить лес. И день и ночь. Получился военный городок. Там нас пополняли живой силой и оружием до 28 мая. Питались там хорошо. 28 мая дано распоряжение все убрать. Ни бумажки не должно быть. Двинулись маршем по ночам. С местным населением не разговаривать! Днем спать. Только часовые стоят. И так до 18 мая. Переходили на другой участок фронта. Готовилась операция «Багратион». Когда мы шли маршем ночью, над нами жужжал самолет У-2. Командующий проверял маскировку. Всю Белоруссию я прошел миномётчиком. Всю! Пешком! Не было машин. Это была 26-я стрелковая дивизия, 79-й стрелковый полк. А в 75-м был Юрий Смирнов. (Стрелок 77-го гвардейского стрелкового полка, 26-я гвардейская стрелковая дивизия, 11-я гвардейская армия, 3-й Белорусский фронт), гвардии младший сержант. В ночь на 24 июня 1944 года, в бою, под деревней Шалашино (Оршанский район Витебской области) десантник Юрий Смирнов был тяжело ранен и захвачен в плен.  Из акта, составленного советскими воинами, обнаружившими труп Юрия Смирнова в немецком блиндаже: «Я, комсорг 2-го батальона 79 гвардейского стрелкового полка, гвардии старший лейтенант Кустов Петр Алексеевич, находясь в боевых порядках своего полка, … проходил немецкими позициями и зашел в штабной блиндаж… Взглянув на правую стену блиндажа, я увидел прислоненного, как мне показалось, человека, обнаженного, с раскинутыми руками. Подойдя ближе, я разглядел, что человек прибит гвоздями к доскам блиндажа. Тело его было распято на специальной крестовине из досок… Оглядев помещение повнимательней, я увидел на столе красноармейскую книжку и раскрытый комсомольский билет. Я прочел эти документы и установил, что они принадлежат гвардии рядовому 1-го батальона 77-го гвардейского полка нашей дивизии Юрию Васильевичу Смирнову…». Юрию Смирнову посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. Одна из улиц Костромы имени Ю. Смирнова. ) Помнишь? Танковый десантник. Они прорвали оборону. Его ранило, и он с танка упал. И немцы прихватили его. Танки разрезали фронт и дальше пошли. В день проходили по 30 км. Мы шоссе идем и идем. А немцы в лесах прятались. Потом их в колоннах гнали мимо нас. Идут и всё. Мы на них не обращали внимания. У них своё дело, у нас своё.


XII. Про тишину.

Вообще операция «Багратион» великолепная была. Столько техники сосредоточили. Столько орудий. Началась рано утром. Мы выдвинулись на передний край заранее. Подготовили огневые позиции. Огневая позиция круглая высотой с твой рост. В середине стоит миномет. По бокам ровики. И накануне должна быть разведка боем. Разведка боем производится с двумя резонами. Первый, это захват пленного, если удастся, конечно. Второй, это проверка засеченных огневых позиций противника. На месте ли они, не переместились ли? Во время этой разведки вражеская артиллерия так лупила по нашим огневым позициям. Так лупила. Снаряды тяжелые. Земля дрожит. А нам стрелять не положено. Я сидел в этой огневой. И я не выдержал и спустился в пехотную траншею. Он же не бил по пехоте. Через траншею бил по нашим точкам. Знали они прекрасно. Спустился туда, где болотина. Бруствер насыпан. А нашей высотке ад кромешный. Огонь и дым. Гляжу, солдат мертвый лежит. Спрашиваю: «У вас же тишина? Чего он?»

- А он умер. Вчера пришел с пополнением, поглядел на это дело, ага. И умер.

Я пересидел этот налет. Кончилось всё. Я назад. Ищут двух солдат,  ужин которые принесли. Нашли. Разрывом снаряда засыпало их на пару в ровике. Задохнулись! Вот это были наши первые жертвы до наступления. Нашел палку и фанерку. Я написал имена и фамилии. Закопали в 4 часа утра.

Сигнал к артподготовке это «Катюша». Тишина. Нигде никого не видно. Не слышно. Будто вымерли. Но все наполнено ожиданием. И как только «Катюша» проиграла, вся земля вздрогнула. Именно вздрогнула. Сотни орудий. А мы из минометов лупим. Одну за другой мину. Немцы отвечают, огрызаются черти. Два часа так. Ничего не слышно. Грохот.

И вот тут я чуть-чуть не погубил остальных и себя.

Вот смотри два шрама (показывает запястье). Вот шрам и вот шрам. Ведь там как? Левой рукой я принимаю мину, а правой опускаю. Левой тянусь, а там из ствола уж вылетает. И тут почувствовал, как по руке шаркнуло. И кровь тут же. Что за черт? Брызжет кровь. Замотал, как мог и опять стрелять. А потом! Смотрю, а расстояния между шрамами равно оперению мины. Когда я тянулся, мина выскочила из ствола. Головка проскочила, а оперение зацепило руку. Чуть дай я рукой дальше, развело бы миномет «венчиком» и все бы погибли. Выстрела ведь не слышишь. Вздрогнет ствол, мина улетела. Вздрогнул, улетела. Так вот. Сплошной гул ведь. Ад. Бывали случаи, мина не выскакивала. В ствол еще одну и привет. Что случилось? И почему? Рассказать уже некому. А ведь бывало, снаряды немецкие не разрывались. Когда он не рвется, он своей массой шарахает в землю! Земля содрогается даже больше, чем когда он рвется.

Потрепали немцев в тот день?
Так ну-у-у ясно. Конечно. Такая артподготовка. Что ты. Через немецкие позиции переходили, так все перемешано.

Немцев много было убитых?
Не знаю. Не до этого. Некогда смотреть. Вперед. Даже когда свои лежат. Не обращаешь внимания. Вперед, вперед. В эту операцию мы почувствовали своё превосходство. Дошли до Литвы. А в Литве я попал в пехотную разведку. А в Восточной Пруссии попал в разведку артиллерийскую.


XII. Про шофера.

Почему ушел из пехотной разведки?
Там нужно в любых ситуациях не обнаружить себя. А у меня как позже выяснилось, мне уж 40 лет было, дефект был. Бронх легкого сросся с пищеводом.  И иногда так прижмет кашель. И шли в поиск один раз. Ползком. На вражескую территорию. У меня такой кашель. Ткнулся лицом в землю, содрогаюсь. А мне шипят: «Не кашляй, такой-сякой» А я не могу, меня разбирает. Еле справился. И я понял, мне надо уходить от них. И после этого воспаления из медсанбата я ушел в артиллерию. Оказался на моем пути сержант Базанов, командир орудия 35-го артполка. В медсанбате, когда я был, он позвал меня в артиллерию.

Постойте. Вы сказали, был один поиск? Куда вы ползли ночью в этот раз?
К немцам ползли. По заданию пошли. Я им тогда не стал объяснять, почему кашляю. Сам не знал. Сумел унять, тогда и дальше пошли. Выскочили на дорогу. Идет машина немецкая. Взяли там офицеришку. Всё очень просто. Выскочили из кювета с автоматами. Там же не было сплошного фронта. Чувствовали там себя хозяевами уже. Это ж не с окопа брать. С окопа не довелось взять.

Он один был в машине?
Шофер был еще. Офицера взяли.

А шофер?
Нет. Он не нужен. Его убрали и всё.

За «языка» вас наградили?
Так я ж ушел тогда. Не знаю. Быстро заболел. Из санбата попал в артиллерийскую разведку. Там в этом отношении удобно было. У тебя стереотруба на наблюдательном пункте. Фиксируешь вражеский передний край, изображаешь что увидел. Журнал ведешь, как положено. Записываешь туда, что заметил и когда. Под Кенигсбергом уже стояли. Февраль месяц. У меня был наблюдательный пункт на чердаке дома. Я там сидел, рисовал панорамы. Проявил себя в этом деле неплохо. Я  уже много рисовал.  Танк «Тигр» рисовал подбитый, рисовал цитадель. Принимал участие в штурме города. Мы шли с южной стороны. Штурм длился четыре дня. Начали 6 апреля, закончили 9-го апреля.Здорово. Питание хорошее. Все солдаты загорелые. На воздухе ведь постоянно. Оружие и своё и трофейное. Наши солдаты уже чувствовали и силу, и превосходство. Всё там было. И хулиганство было.

В чем заключалось хулиганство?
(смеется) Немок насиловали. Конечно. Нас  ведь предупреждали, чтоб этого не было. А как удержишь солдат? Но все бегом. Мимоходом. Они чистоплотные. Наши ведь «торфушки». В фуфайках, в платках и прочее. А немки барышни. Аккуратные. А ведь там как было. Не по одному.


XIII. Про пистолетную рукоятку.

Мы ворвались в Южный Вокзал. А из города мимо вокзала в разрыв между нами и немцами бежало население. И вот мы бродим по вокзалу. Кто-то пиво в подвале нашел. Там ведь ресторан был. Камеры хранения разбиты. Барахло всякое валяется. Чемоданы вывернутые. Солдаты ходят, их подкидывают, бросают. И тут вбегает пара. Немцы. Мужчина и женщина. А тут и разведка и всякие-прочие. Все рыскают. Да подвыпившие. Сначала все застыли. Пришли в себя, хвать за эту немку. Муж вступился: «Майн фрау, майн фрау». Один офицер ему рукояткой в лоб. Бах. Потекла кровь. Оторвали ее от него, уволокли в помещение. Закрылись. Остальная братия стоит в очереди. Народу набежало. Ну. Война! Прикатил парторг какой-то. Как начал шуровать. Все разбежались. Парторг ушел. Все опять встали в очередь. Как крысы из нор. Немка плачет.

Но ведь они, приходя к нам, они тоже такого натворили. Ну. Да еще и похлеще. Бывали зверства, чего говорить. Во время штурма бежим мимо магазина с начальником штаба дивизиона. Витрины разбиты, дверь выбита. Кто-то кричит оттуда. Мы тут же внутрь. Там солдаты немку прихватили. Одежду рвут. Она в очках. Высокая такая. Глаза вытаращила. Злобная. Мы подошли. Она начштаба увидела и заорала: «Швайнэ! Руссише швайнэ!». Он пистолет вынул и пристрелил. Эти все отпрыгнули. Человек в войну делается чёрствым, жестоким, безжалостным.  Или вот Пиллау штурмовали. Поймали немку в подвале. Она извивается, верещит чего-то. Я говорю: «Спроси хоть, что она верещит». Он спросил. Десять человек уж прошло. Сколько можно? Отпустили. Вот в Восточной Пруссии никого не было, все убежали. Потом уж бывает, встретишь повозку. Скарб везут. А когда война кончилась, еще много гражданского населения оставалось в Кенигсберге. Очень было плохо с продуктами. И многие немки шли на определенные шаги, что бы прокормиться. Вот допустим, начальник штаба дивизиона говорит мне: «Собирайся. Сегодня пойдем кое-куда. Я договорился». Договорился он. Уж я не знаю, как он разговаривал, но меня заставил собраться. Он доверял мне, мы с ним воевали. Я взял автомат и пошли вечером. А ведь в зоне, где живут немцы, ходит патруль. Нам туда нельзя. А он понимаешь, договорился, значит надо идти. Дома одинаковые. В один зайдем, в другой зайдем. Не тот. Ходит. А мне что? Моё дело телячье. И потом всё-таки наскочили. Патруль! Комендантский патруль. Тут уж по существу всё равно, офицер ты или нет. Проверка документов. Остановились. Он понял, чем пахнет. Офицер в зоне. Я никогда не мог ожидать от него…

Он вместо документов выхватил пистолет и ударил им в лицо патрульного. Тот схватился руками, кровь брызнула. Мы дали «драпака». Я был поражен. В каком-то ручье он замыл китель от крови. И что ты думаешь, пошли в часть? Нет. Пошли искать дальше. Нашли дом. Он постучал в окно. Немка закудахтала: «Колья, да? Колья?»

- Да, да. Коля. Я, я. Я, я.

Заходим в прихожую. В одной из комнат два моряка сидят. С моряками не стали связываться. С моряками тоже знаешь…

А немки-то хороши. Надо чем-то поживиться. Мой буханку хлеба принес, шмотки. И со  своей ушел на кухню. В кухне свое дело сделали.  Идем назад:

- О. хороша. Б…ь.  Ох, хороша.

Молодые были. Все равно, какая баба. Была бы баба. Лишь бы сбросить напряжение. Это естественно. Вот такая штука. Не надо может это писать? (смеется)

Трофеи были?
А какие трофеи? Куда ты их возьмешь?

Часы хотя бы.
Был у нас разведчик. Такой чудила. Выдвинулся вперед. А население выходит из под огня. Через южный вокзал. Перегородил путь, снял шапку: «Ур давай!» (Uhr – часы) Потом всем раздавал. У всех были часы трофейные. Сапоги у меня были одно время немецкие. Крепкие. Кожа хорошая. С мертвого немца снял. Я не брезговал. Чувство брезгливости уходит. Готовальни были отличные у немцев. Бумага. А техники разной! Что хочешь. Кто мог домой отправить, тот обогатился.

После Кенигсберга куда?
В Пиллау.  Дошли до пролива. Доколотили группировку. Там коса Фришнерунг и залив Фришгаф. Сопротивлялись они серьезно там. Били из морских орудий. Картина ужасная была. Коса шириной 800 метров, завалена трупами лошадей. Хорошие лошади, ухоженные, с обстриженными хвостами. А техники сколько там! Куда убежишь? Море.

Написано в наградном листе, что вы были перехвачены немцами. Вступили с ними в бой и одного убили, спасая данные разведки.
Было такое, но не так ярко как у них написано. Не перехватывали они меня, по своим делам двигались. У меня даже особо этот эпизод в памяти не отложился. Обычный эпизод. Удивительно. Надо же. Ты знаешь, когда я работал в Мантурово, мне позвонили из военкомата. Пришла медаль «За отвагу» на моё имя. Но я не поехал. У меня ж две уже. А тут третья. Куда? Ошибка какая-то. А орден в 85-м году дали. (Орден Отечественной войны)

День Победы?
В Кенигсберге. Мы с Васькой Шамковым были. Вместе работали. Он постарше меня. Пиво с ним пробовали немецкое, в фарфоровых кружках. Мне не понравилось это пиво. Он в штабе работал делопроизводителем. Нормальный парень. Общительный. Со всеми за панибрата, обходительный. И вот рано утром, почти ночью стрельба. Вскочили. Я думал, банда немецких солдат напала. Я схватил автомат, Васька схватил. Все рожки высадили в воздух. Потом митинг. И остались там служить на три года.

XIV. Про паламут.

Были межнациональные разногласия?
Если и были, то открытых проявлений не было. Мне много пришлось пережить с ними. Они хорошие люди. В них не было националистического духа. Мы ведь их звали нацмены. И если ты к ним относишься хорошо, они тебе отплатят тем же. У нас был в минометной роте один нацмен Зурбардыев. Вот сколько бы его не учили, как назвать миномет.

- Стальной паламут!

- М-и-н-о-м-ё-т!

- Стальной паламут.

Хоть кол теши на башке. Паламут и всё. На тактических занятиях старается. Но понять устройство не мог. Перевели в пехоту его.

Как воспринимали Сталина лично вы?
Я по Сталину не могу сказать. Пока не стал знакомиться с литературой. Но тогда это был бог. Он безукоризненно порядочный человек и кто-то, минуя его, творит бесчинства. Так считал. Когда он умер, я уже был студентом 4-го курса художественного училища. Помню момент похорон. Все встали, гудки заводов и фабрик загудели. Педагог стояла грустная и сказала: «Как теперь жить будем?». А Игнатьев Генка, студент такой был, сказал: «Чего?! Чего вы тут все приуныли? Радоваться надо. Тиран умер! А вы». Я удивлен был. Как он решился? Никто не донес на него.

Про командование пару слов.
Полковник Беляев. Начальник штаба артиллерии. Мой непосредственный начальник. Заместитель подполковник Никольский. Полковник Беляев изумительный был человек. Авторитет. Стройный, красивый. Я хочу сказать, что армия мне помогла поверить в себя. Помогла мне закрепиться и утвердиться в жизни. Научила тому, что нужно всего добиваться упорно и настойчиво.

#2 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 11:35

Прядко Сергей Терентьевич


Расскажите, пожалуйста, немного о довоенной жизни вашей семьи.
Родился я 19 августа 1925 года в Башкирии. Деревня Новый Краснояр, это шестнадцать километров от Стерлитамака в сторону Косяковки.
Родители у нас были самые обычные крестьяне. Переселенцы с Украины. Вообще нашу деревню основали украинцы, которые из-за безземелья на родине еще при царе выкупили здесь землю и переселились. Например, мой отец - Терентий Михайлович приехал сюда с родителями еще в 1902 году с Полтавщины, а мамины корни с Черниговщины.

Укрепились здесь основательно, встали на ноги, и, по-видимому, жили достаточно неплохо, раз, когда в 1929 году началась коллективизация, отец сдал в колхоз четыре лошади. Причем рабочих никогда не нанимали - все своим трудом. Наверное, отец бы и повременил вступать, но ходили разговоры, что в деревне должны раскулачить два человека, поэтому от греха подальше пришлось.

Вот тут на первых порах пришлось очень туго. Ведь семья у нас была большая - десять детей, по пять мальчиков и девочек, из которых я был седьмым по счету. И вот представьте, такая большая семья, но разрешалось держать всего одну корову. С нее самим бы прокормиться, а ведь еще нужно и государству молоко сдать… К тому же на первых порах работали за трудодни и получали только обещания: "В конце года получите…" И выжили в это время за счет чего? Только за счет табака, который выращивали на продажу.

Но некоторые из наших односельчан видимо предвидели такое развитие событий, поэтому, когда в 1928 году еще только прошел слух о грядущей коллективизации, то они быстро распродали свое имущество и уехали куда-то за Оренбург на границу с Казахстаном. Но когда и туда через пару лет дошла коллективизация, то они опять собрались и переехали на Кубань. Вроде куда-то под Туапсе. А тут как раз страшная засуха, голод, тиф… Туда уехали в том числе и семьи старшей сестры и брата отца. И вот когда разразился этот голод, они написали оттуда: "Примите нас обратно!" Семья сестры отца вернулась осенью 1933-го, а дяди Павло в 34-м, но половины людей уже не было… Я хорошо запомнил, как дядя Павло рассказывал, что его жена отказалась возвращаться: "Назад пятятся только раки…" И сама она там померла и половина их детей…

А наш колхоз "Украина" постепенно вставал на ноги. В колхозе у нас все выращивали: и рожь, и пшеницу, и просо. А какие сильнейшие у нас были бахчи… Отлично помню, как мы, подростки, возили от колхоза в ларьки Стерлитамака полные повозки овощей. Капусты и огурцов было столько, что колхозники отказывались их принимать в счет оплаты на трудодни, и нас прямо заставляли развозить по всем домам подряд и вываливать во дворах. И коноплю сажали и мак, и не знали, что это такое - наркомания… И даже не пили почти, потому что когда пить, если нужно поднимать детей?..

Так что перед самой войной жизнь была уже вполне нормальная. В нашей небольшой деревне держали аж 120 лошадей, поэтому работали аж три шорника. Коров разводили, свиней, овец, все имели.

А в школе вы сколько проучились?
Деревня у нас была небольшая - 85 дворов, поэтому школа имелась только начальная. И хоть и жили тяжело, зимней одежды не хватало, но мы все ходили в школу. Потом учился в средней школе в Михайловке, но в основном уже в колхозе работал. Потому что учеба, какая была? Со школы вернешься, нужно сразу идти работать по хозяйству. Пока дела сделаешь уже вечер, а ведь света в деревне не было. В доме только "слепушка" стояла, чтобы можно было ориентироваться в темноте и все. Ни ручек не было, ни бумаги, ни книжек, поэтому в школе я учился с трудом и не знаю, чтобы кто из моих деревенских сверстников получил хорошее образование.

Как вы узнали о начале войны?
В мае 41-го после окончания посевной нам на общем дворе устроили торжественный обед. Зарезали поросенка, в большущем котле его приготовили. А через два или три дня пришли повестки и всех мужчин с 1908 по 1918 г.р. на сорок дней забрали в Осовиахимовские лагеря, что находились недалеко от нас. Поэтому пошли слухи, что скоро начнется война.

Но не прошло этого времени, как в воскресенье приходит с базара один мужик: "Война открылась!" - "Как?! С кем?!" Мы же ничего не знали, радио же не было в деревне. - "Немец пошел на нас…" Тут народ, конечно, заметался. А тех, кто был на этих военных сборах, даже попрощаться домой не отпустили, а вскоре посадили в пульманы, и эшелон за эшелоном на фронт…

В одном из этих эшелонов уехал и мой старший брат Михаил. Он был 1914 г.р. отслужил срочную, воевал в финскую кампанию, но против немцев ему даже ни дня повоевать не пришлось… Где-то не доезжая Пскова у станции Невель, немцы их разбомбили… Он потом нам рассказывал, что ворон было меньше, чем немецких самолетов, и весь эшелон, все пятьдесят пульманов подчистую… Мише повезло, его даже не ранило, только контузило. Но те кто остался жив в этой страшной мясорубке, сразу попали в плен… И я его совсем не виню, потому что у них даже оружия с собой не было, одни противогазы. Им его просто не успели выдать…

И ему опять же в какой-то степени повезло, что он попал работать не на шахту или на завод, а к одному бюргеру, и проработал в этом хозяйстве все время до самого освобождения. Рассказывал, что вначале к ним очень плохо относились, но после Сталинграда отношение стало помягче, а когда наши вошли в Германию, то почти хорошим. Освободили их только за десять дней до Победы. После проверки он недолго послужил в армии, а когда вернулся домой, то стал, как и прежде работать трактористом. Но в войну мы вообще ничего не знали, что с ним, где он… Вот такой выдалась война для Миши…

Вашего отца не призывали?
Для армии мой отец - Терентий Михайлович был слишком стар, ведь он был 1888 г.р., но зато его мобилизовали в Трудармию. И это притом, что он был инвалидом. Еще в I-ю Мировую в Карпатах он был тяжело ранен. После ранения одна нога стала заметно короче, поэтому он все время ходил с палочкой. Но даже, несмотря на это увечье его все равно мобилизовали, и он попал куда-то на лесозаготовки под Челябинск. Вернулся домой только после войны, и крайне неохотно рассказывал, что им там довелось пережить. Но я запомнил, как он рассказывал, что они там до того оголодали, что люди вырезали печень даже у павшей скотины… И куски шкуры срезали, как-то готовили и ели. В общем, голодали страшно…

В начальный, очень непростой для нашей страны период войны, у вас не появились сомнения в нашей будущей Победе?
Сомнения может и присутствовали, но вот, что точно у нас у всех было, так это решимость сражаться до конца. Потому что пошли такие разговоры: если только немцы победят, то всех мужчин они сразу кастрируют, и мы все будем на них работать шестьдесят лет… Примерно такие разговоры ходили, поэтому все понимали, что сдаваться ни в коем случае нельзя.

В вашу деревню эвакуированные приезжали?
Очень много. Правда, к нам в дом не подселяли, у нас и самих было много народа. Но моя мама - Анастасия Ивановна, всегда считалась лучшей поварихой в деревне, поэтому ее привлекли готовить в столовой для эвакуированных. Но должен прямо сказать, проявили они себя не очень…

Почему?
Объясню. К нам приехали люди из Ленинграда и Одессы, и особо остановлюсь на одесситах. Наши люди поразились, ведь у нас всех мужчин подчистую забрали в армию, а среди эвакуированных оказались мужчины в самом расцвете лет… До сорока лет. И как-то наши солдатки стали их расспрашивать: "Вы откуда?" - "Мы с Одессы". - "Как же так, наши мужья в армии и возможно защищают ваш город, а вы приехали сюда". И один из них, не стесняясь, заявил примерно так: "Так приведите мне немца сюда, и я здесь его убью…" Представляете себе?! Помимо этого одесситы приехали с полными наволочками красных "тридцаток", поэтому на базаре цены из-за них моментально взлетели. Так, если вначале курица стоила полтора рубля, то теперь уже стоила 30 рублей. Сколько скажут, столько и платили…

И в колхозе они не работали. Вот две женщины из Ленинграда организовали подобие детского садика, и сидели с маленькими детишками, а эти нет. Помню, один из одесситов устроился председателем сельпо, а другой его помошником. Там и одному заниматься было нечем, а тут сразу двое здоровых мужиков… И как-то этот председатель сельпо поехал на совещание в райпо. Но в деревне то у нас машин не осталось, все в армию забрали, так, когда в Стерлитамаке молодой жеребец увидел машину, испугался, рванулся, опрокинул тарантас, поволок его за собой и этот одессит погиб…

Зато у эвакуированных и паек был, и дровами мы их должны были обеспечивать, хотя свои колхозники таких привилегий не имели, поэтому и отношение к ним было соответствующее. А как война кончилась, их, словно ветром сдуло и все…

Когда вас призвали в армию?
26 декабря 1942 года. Пришла повестка и начал собираться. Отец и мама у нас были верующие, регулярно ходили в церковь, и когда меня провожали в армию, мать стояла с иконой… Дала мне на прощание крестик, иконку, ладанку, и когда я через восемь лет вернулся из армии, все это ей вернул… Конечно, это дело в армии не поощрялось, поэтому даже просто хранить такие вещи было целой проблемой. Ведь регулярно устраивался "шухер", обыскивали все, даже матрасы, поэтому крестик иногда приходилось хранить под стелькой сапога…

Набрали нас целый эшелон и привезли в распредпункт в Уфу, на Чернышевского, 5. Дня три там побыли и потом ночью вдруг подняли, на станцию и в пульманах отвезли в Тоцкие лагеря. Если уж совсем быть точным в Тоцк-2. И вот там как дали нам просраться… По-моему не было такого дня, когда бы в изоляторе кто-нибудь не умер… Там постоянно от голода и болезней умирали совсем еще молодые ребята. Ведь в этом лагере был только наш 25-й год. И каждый день несли и несли трупы…

Кормили ведь как? На завтрак - один круглый котелок супа на троих. Ну, как суп, так, одно название. Пустой, причем, мне почему-то вспоминается, что или только гороховый, из концентрата, или рыбный. В обед - такой же котелок на троих. А на второе, такой же котелок каши, но уже на все отделение - двенадцать человек. И вот значит, берешь первую ложку маленькую, вторую сколько успел и все, больше можешь не сидеть, точно ничего не достанется. А на ужин совсем ничего, только чай… И спрашивается как мы спасались? И по помойкам лазили, и постоянно что-то придумывали. Например, крали хлопковый жмых, который выдавали лошадям наших артиллеристов. Он горький, невкусный, но мы и его ели. А чего от голодухи не сделаешь?! К тому же доставать его было очень опасно. Как-то у нас один солдат полез в конюшню за этим жмыхом, а часовой его застрелил. И даже благодарность получил за это, а парень погиб… Но это вспоминать - страшное дело… Офицеров, конечно, получше кормили, а нас… Должны были выдавать на сутки по 600 граммов хлеба, а выдавали в основном сухари, причем явно меньше нормы. Поэтому когда в августе 43-го к нам с проверкой приехал сам командующий Южно-Уральского Военного Округа, и на общем построении спросил: "Кто хочет на передовую?", то все до единого сделали три шага вперед, ни один не остался… Правда, после этой проверки весь командный состав отправили в штрафную. Потом у нас даже ходили такие разговоры, что это не просто вредители, а настоящие предатели. Мол, они еще на фронте сгубили своих солдат, потом оказались тут, и специально создали такое безобразие…

А жили в огромных землянках. На нарах вместо досок - плетни. Один матрас давали на четверых и его клали под голову. И на каждого по одеялу, поэтому поступали так. С кем-то подкладывали одно одеяло под себя, а вторым вместе укрывались. Вот так в этом учебном полку мы промучились до августа месяца.

Но за это время вас хоть чему-то научили?
Нет, ну нельзя сказать, что нас там совсем ничему не учили. Учили, и неплохо учили на командиров отделений, но по большому счету какая там учеба, если думаешь только о том, как бы пожрать… Помню, на полевых занятиях только объявят перерыв, так все сразу бросались собирать либо щавель, либо дикий чеснок, поэтому целые роты лежали с дизентерией…

Но все-таки учились. Не хочу хвалиться, но вот я, например, стрелял хорошо, поэтому командир роты всегда брал меня с собой пристреливать винтовки. Ребята занимаются, а мы с ним. Просто у нас в семье было ружье, и отец и сам охотился и нас приучал, поэтому навык обращения с оружием у меня имелся. Так что все-таки многому нас учили, никак нельзя сказать, что мы ничему не научились и пробыли там эти полгода зря. Хотя я до сих пор убежден, что все-таки с нас требовали лишнего, поэтому мне там и не нравилось. Вот, например, вспоминаю, как нас одно время гоняли на физзарядку. Мы только встали, пробежались в одну сторону, помахали руками, и пошли назад. Прохладно еще, а мы ведь в майках, а тут нас еще заставляют петь. А спросонья голос-то, какой может быть?! И только потом командир батальона приказал: "На занятия и с занятий - да, с песнями. А с физзарядки прекратить!"

Вообще офицеры у нас были хорошие, а вот, например, помкомвзода сержант Гусев, так это был гад высшей марки, по-другому его не назову. Чуть что ему, например, на марше не понравится он сразу команду: "Газы! Надеть противогазы!", и бегом, а это ведь не шутейное дело. Ох, сколько он нашей кровушки попил... И честно вам признаюсь, мы все были уверены, что на фронте с ним сразу что-то "случится", настолько он всем ребятам насолил.

Разные были люди... Например, у нас в танковой школе служил один курсант по фамилии Фиш, если не ошибаюсь. У него хоть и было 10 классов образования, но по сравнению с нами, сельскими ребятами, он вообще ничего не знал. И когда нас отправляли на фронт, он примерно так заявил: "Я войну не начинал и не поеду… Я знаю, что такое фронт…" И ведь не поехал, нашел какой-то повод. Конечно, очень хотелось дать ему по морде, но не дали, потому что дисциплина в то время была железная. Это сейчас в армии и дедовщина и всякие другие безобразия, а я за все восемь лет службы ничего такого ни разу не видел. Ни разу! Мы ефрейтора на "вы" называли, а сейчас офицеров на три буквы посылают… В наше время армия была настоящей школой жизни, я в ней стольким вещам научился, столько всего узнал, а сейчас…

Насколько я знаю наши ребята попали в самое пекло… В нашей в роте служил такой Ильин, с которым мы после войны списались. Ему на фронте пятку оторвало, поэтому его комиссовали, и он остался жив. Но от него я узнал, что очень многие наши ребята: двоюродные братья Копытовы из Белибея, Павленко из колхоза "Шевченко", Васильев, Байда, их сразу всех побило…

А вы почему с ними на фронт не попали?
Со мной получилось так. В августе у меня отказали почки, начался сильный отек и меня положили в госпиталь. А всех наших ребят отправили на фронт куда-то на Украину. И пока меня вылечили, прибыл уже 26-й год, а меня отправили в распредпункт.

Приехали, где-то с месяц пробыли и вдруг ночью тревога. Всех построили и на склад ОВС. Свое старье 3-й категории сдали и получили новенькое обмундирование. Прикрепили погоны, подворотнички пришили, винтовки получили и вперед, в маршевую роту. А народу вокруг сколько… Коробки идут и идут.

Пришли на станцию. Подали пульманы, и вот здесь я впервые увидел Ворошилова. Он в своем выступлении сказал такие слова: "… Хватит нам уже воевать людьми, пора воевать техникой!" И я так понял, что всех молодых, в том числе и нашу роту, тут же развернули, а всех остальных, без всяких разговоров в вагоны и на фронт.

Вернулись обратно, и старшина нам сказал, что приехали покупатели из Свердловской танковой школы. Дословно запомнил его слова: "Наверняка никто не откажется, ведь это значит продлить свою жизнь еще на шесть месяцев…" Построили нашу роту и началось: "У кого родственники в плену - выйти из строя на 50 шагов. Кто сам был в плену - выйти на 45 шагов. Кто имел судимость - на 40 шагов и т.д. Сержантский состав тоже отсекли. А я никуда не пошел, я же и понятия не имел, что с моими братьями, где они. И вот тех, кто остался, начали по одному заводить и расспрашивать: "Откуда? Образование?" - "Шесть классов". - "Кем работал?" - "Прицепщиком, но работал и трактористом, просто у меня документов нет". - "Присядь 10 раз! … Закрой глаза и пальцем достань кончик носа! Все выходи!" Выхожу, меня расспрашивают, а я и сам не знаю, что, чего, ведь мне ничего не сказали. В общем, из всей нашей роты - 180 человек, только восемь человек взяли на учебу. Тут же на склад ОВС, опять переодели в латанные-перелатанные лохмотья и вперед. Даже обувь такую же выдали - один ботинок 42-го размера, другой 45-го и оба на одну ногу… И через пару дней отправили на учебу.

Танковая школа располагалась в Пышме и в ней учили только на механиков-водителей. А на заряжающих и командиров орудий учили в другой, в 60 километрах от Свердловска. Проучились мы полный срок - 6 месяцев. Ездили мало, но матчасть выучили очень хорошо. И это неудивительно, потому что у нас учились в основном бывшие механизаторы хорошо знакомые с техникой. Причем, не только молодежь, но и люди постарше, даже с 1914 г.р.

И по сравнению с Тоцкими лагерями это был, конечно, курорт. Сидим в помещениях, слушаем преподавателей, а в пехоте ведь все бегом, и куда бежишь, зачем, непонятно… А наш старшина оказался совершенно прав. Я, например, как и все был рад тому, что проживу еще хотя бы шесть месяцев. Ведь в то время мы уже знали, что из танкистов редко кто долго живет… Живой тот, кто первым люк открыл. Потому что танк заправляется пятьюстами литрами солярки, а рядом с водителем баки, и если попадание, то все… К тому же у нас учились люди после ранений на фронте, они что-то рассказывали, поэтому мы уже ясно понимали, что танкисты это - смертники… Они рассказывали, что в пехоте две три атаки и все: либо в госпиталь, либо в землю, а уж танкисты полтора часа и все… Это сейчас некоторые "ветераны" рассказывают, что они всю войну прошли, как будто нас из тайги привезли и мы ничего не знаем…

После окончания учебы нас отправили получать технику на "Уралмаш". Нужно загонять машины на платформы, а у нас не получается, не хватает практики. Тогда из цеха пришли девчоночки в белых платках и черных комбинезонах и мигом загнали наши машины на платформы. Как лупанула, все сделала ювелирно, а им всего по 17 лет… Но они же за рычагами по двенадцать часов в день.

Учили нас на Т-34, а получили мы "сотки" - Су-100. Но эта самоходка создана на базе Т-34-85, поэтому все нам было понятно. Насколько я знаю, каждый день "Уралмаш" выпускал целый полк - 21 машину. И если я не ошибаюсь, наш отдельный 1976-й полк был всего третьим по счету, который получал эти самоходки. Свой первый экипаж, конечно, помню, потому что мы провоевали вместе до самого конца. Цветков Борис Иванович - командир орудия, Ромас Илья Николаевич из Полтавы, а командир экипажа - младший лейтенант Николай Смирнов из Саратова. Сказать, что жили дружно, значит, ничего не сказать. Сейчас, в мирное время, люди так не живут как тогда.

Это был уже декабрь 44-го. Нас сразу на десять дней вывезли на тактические занятия в голое поле, а там ведь дикий холод стоял - 40 градусов… Можете себе представить наше состояние?! В общем, вернулись оттуда как черти… Потом нас перебросили под Москву в Загорск и опять начали учить: матчасть, тактика. Месяца полтора там пробыли и только потом нас отправили на фронт. В дороге, конечно, больше всего запомнились, конечно, страшные пейзажи Белоруссии. Ровным счетом ничего там не осталось, одни дымари стояли…

Заправились и пошли боем на Констенблют. Что сказать про первый бой? К тому времени я уже и не рассчитывал, что вернусь домой живым, поэтому особенно и не переживал… Хотя нас еще и в школе, и в Загорске учили и как правильно маневрировать и как встречать танки, но когда пошли вперед, то из двадцати машин полка сразу потеряли восемь… Но в бою же из танка особенно ничего не видно. Только знаешь, и чувствуешь что рядом другие машины, а так особенно ничего и не видишь: огонь, дым кругом… И помню думал тогда: "Эх, лишь бы дома узнали, где моя могилка…" Любой бой легким не бывает, но, пожалуй, что этот самый первый бой оказался для меня и самым тяжелым за все время моего пребывания на фронте. Там такая драка шла, к тому же немцы разбомбили наши артсклады, и такое творилось кругом…

Вы упомянули, что в первом же бою сразу потеряли почти половину полка. В этой связи хотелось бы вам задать такой вопрос. Не считаете ли вы, что мы воевали с неоправданно большими потерями, что людей у нас не берегли?
Сейчас я понимаю, что мы были неподготовленные как следует, поэтому и несли такие большие потери. А то, что мы понесли очень большие потери, это я лично видел… Даже я видел, что у нас многие моменты не учитывались и не продумывались как следует, было много недоработки и всяких недостатков, а что уж говорить про 41-й и 42-й годы…

Но с другой стороны, как беречь людей, если брать надо?! Хитрость, конечно, хорошо, но пройдет ли она, это еще вопрос… Поэтому только вперед! Но я вам скажу, что такие серьезные потери мы понесли только в этом бою, а в последующих теряли максимум по одной или две машины.

А на счету вашего экипажа есть подбитые танки?
Нет, танков мы не подбивали, а вот про одно орудие точно помню. Но у нас ведь и как таковых танковых боев не было, потому что у немцев танков почти не оставалось и они их очень берегли. Зато сразу после окончания войны в Братиславе я своими глазами видел овраг, в котором было 30-35 танков. И наши, и немецкие они и на боку лежали, и без башен, и на дыбы друг для друга… И это была не свалка, а именно место тяжелых боев. А невдалеке было похоронено около трех тысяч наших солдат…

Но я вам скажу, что и наша Су-100 не вполне оправдала себя. Это же известный факт. Да, само орудие отличное, но оно было расположено в неподвижной рубке и имело весьма ограниченный угол горизонтального обстрела. А эти баки… Вот тяжелые самоходки это совсем другое дело. Я, кстати, в Германии видел, вы не поверите, танк "КВ". А про "ИС-2" и говорить нечего, это были настоящие хозяева поля боя. Вот, кстати, вспомнился один эпизод, при котором я сам не присутствовал, но при этом был Чувардин - мой приятель, который все это лично видел и рассказал мне.

Во время боев в Германии где-то в одном месте прямо в поле стоял двухэтажный дом, за которым закрепился немецкий танк. Причем так удачно, что мы никак не могли к нему подобраться, и он чуть ли не десять наших танков успел уничтожить. Объехать невозможно, потому что он все отлично пристрелял. И так и так его пробовали достать, все никак. И тогда у нас вызвался Собакин - крупный такой парень, 22-го или 23-го года, наводчик ИС-2: "Разрешите, я попробую!" Как следует прицелился и как влупил. И дом этот насквозь пробил и танк сразу загорелся. Когда увидели, что оттуда пошел черный дым, то два или три танка сразу устремились туда, и успели схватить двух немцев из этого экипажа. Те начали просить их пощадить, и тогда кто-то из наших предложил: "Ладно, простим, если выдержите наше испытание. Садитесь верхом на пушку!" Те сели и, конечно, насмерть. Куда уж там, ведь это же не шутейное дело 122-мм орудие...

Насколько это характерный эпизод с пленными?
За все мое время на фронте я не видел ни разу, чтобы их били, или тем более убивали, это единственный в своем роде эпизод.

Многие бывшие танкисты признаются, что им доводилось давить пленных немцев.
Ничего подобного я не видел. Было другое. Идет, например, по дороге колонна пленных и тут или нерадивый танкист или те, кто специально хотели отомстить, врезались в нее на полном ходу. Но за это строго наказывали. А лично мне даже в бою не пришлось немцев давить, и я на своих гусеницах крови ни разу не видел.

И даже власовцев, которых было полно, никто не трогал и не стрелял, потому что все понимали, что это подневольные солдаты. Кстати, помню, однажды украдкой прочитал их листовку: "Союз Разрушимых Республик Голодных". Сталина, конечно, ругали, жидов очень часто поминали недобрым словом. Причем, я отлично запомнил, что сразу после войны нам совсем по-другому рассказывали, как удалось захватить Власова. Будто бы его шофер привез его в парикмахерскую, а сам позвонил и сообщил, где он находится и его схватили.

А какое отношение было к гражданскому населению Германии? В последнее время, например, очень много говорится и пишется, что бойцы Красной Армии чуть ли не поголовно убивали, грабили и насиловали немок.
С женщинами было все гораздо проще и без всяких страстей, потому что немки уже тогда вели себя так, как наша молодежь сегодня… А если кого ловили, что насиловали, если это было доказуемо, то срок без всякого - 15 лет… Но учтите, что мы и сами их боялись, потому что в то время немки чуть ли не поголовно болели венерическими болезнями. Кстати, тех, которые болели, стригли наголо и посылали в специальные лагеря на принудительное лечение.

А про убийства я вам скажу так. Вот, например, у меня был знакомый автоматчик. Николаем звали, фамилии не помню, но точно откуда-то с Украины. 1924-го года. У него немцы отца убили, мать неизвестно куда угнали, а деда, бабку, сестер и других родственников кинули в колодец и сверху еще чем-то закидали, чтобы уж наверняка… Конечно, он немцев ненавидел! Он мне так прямо и говорил: "А на хера мне жить?! Мне ведь ехать некуда и не к кому…" Так вот он мог прямо на улице подойти и бросить немцу под ноги гранату… Я знаю, что он не насиловал, но двух немок убил, он мне сам говорил об этом… Но этот несчастный парень вскоре погиб. Как-то разбирали на дрова какое-то хранилище, неудачно что-то сделали, и его придавило насмерть…

Многие ветераны рассказывают, что в это время было особенно много показательных расстрелов.
За войну мне несколько раз пришлось присутствовать, когда зачитывали приговор военного трибунала, но ни разу при нас осужденных не расстреливали. Своими глазами я этого не видел. Например, еще в Тоцких лагерях в апреле 43-го из нашего батальона трое сбежали, но их дней через восемь-девять поймали и привезли в полк. Всех построили, объявили, что они приговорены к расстрелу, и их увезли. Мы даже вроде бы слышали вдалеке выстрелы. Но эта история имела довольно интересное продолжение.

После войны я 35 лет проработал в Стерлитамаке на заводе "Строймаш" и одно время там работал мужчина, внешне похожий на киргиза, и его редкая фамилия показалась мне знакомой. И как-то я его спросил: "А ты в Тоцких лагерях не был?" - "Был". - "А не тебя ли судил трибунал? Мне кажется, я твою фамилию тогда слышал". - "Да, это нас судили". - "Так вас же приговорили к расстрелу". - "Приговорили, но на самом деле отправили на передовую".

А вам самому с особистами приходилось общаться?
Они у нас, конечно, были, но меня никогда не трогали. Хотя однажды у меня была довольно скользкая ситуация. Как-то уже после войны я нашел пистолет ТТ. Во время дежурства по батальону мне дали указание, чтобы больные, человек пятнадцать, убрались на чердаке казармы. Они туда пошли, но не убирались, а просто курили, болтали, в общем, так там и остался бардак. Я когда это увидел, разозлился, пнул один сверток бумаги, а в нем оказался пистолет с патронами… Ну я и решил его спрятать и привезти домой. Но я был весь в сомнениях, потому что с оружием было очень строго. И как-то решил спросить нашего старшину Тихонова, с которым у нас сложились доверительные отношения: "Так и так, Николай, что посоветуешь?" - "Лучше отдай, а то посадят". Я его послушал и сдал. И правильно сделал, потому что после этого произошел такой случай. У нас служил Кочетов из Оренбурга, который где-то достал мелкашку. И кто-то его сдал, так сколько его таскали… Так что особисты свою работу знали. Если кто-то что-то удумал, то их сразу убирали, некоторые прямо даже за вещами не приходили… Поэтому все боялись что-то лишнее ляпнуть.

А какое мнение у вас сложилось о политработниках?
Они почти всегда находились при штабе и у нас появлялись нечасто. Наш полк, кстати, воевал в составе 1-го Украинского Фронта и однажды нас отправили охранять штаб Фронта. Помимо нас там стоял и танковый полк, и зенитки, и артиллеристы. И вот тогда мне довелось увидеть маршала Конева совсем близко. В годах уже, лысый, среднего роста, и особенно мне запомнилось, что он был одет в летнее белое обмундирование.

Говорят, Иван Степанович мог и палкой проучить нерадивого офицера или солдата.
Это больше Жуков. У нас на "Строймаше" работал один бывший майор, так он рассказывал, что на фронте однажды проснулся оттого, что его ударом планшета по голове разбудил лично Жуков: "Вы что тут делаете?!", и дальше побежал по окопам…

Но когда в 1974 году Жуков умер, то мы, фронтовики, собрались, и этот бывший майор плакал и говорил про него только хорошее: "Грамотный, настойчивый и невероятно требовательный… Мы его никогда не забудем!"

Где вы встретили конец войны?
После Констенблюта наш полк участвовал в боях за Коттбус, Херрлиц, а потом нас срочно бросили на Прагу. Прямо через Карпаты, а это ведь самые настоящие горы… Один полк идет, через полчаса другой, и только гусеницы гремят… В пропасть никто не падал, но, например, у меня в Карпатах лопнула масляная трубка. Вызвали техпомощь, они быстренько подъехали и помогли поменять.

Приехали в Прагу и как нас встречали чехи, это словами не передать… Подбегали, прямо в люк совали цветы, и прямо тут же на площади на постамент установили одну "тридцатьчетверку". А потом я узнал, что после событий 1968 года они ее сняли и нас просто ненавидели…

Вскоре нас через Венгрию своим ходом перебросили в Мадервара, это городок в шестидесяти километрах от Будапешта. Запомнилось, что там находился подземный пороховой завод. Около года прослужили там, а потом нас поездом отправили в Австрию. И не доезжая километров пятнадцать до Вены, наш эшелон пытались взорвать. Это случилось 2 июня 1946 года в 2 часа ночи. Пустили нам навстречу через тоннель другой эшелон, но нам повезло, только пять вагонов опрокинулись. А ведь сверху шел наливной состав, и эти недобитые фашисты хотели на нас еще и горючее пустить… До того ненавидели нас! Я вам скажу так: немцы нас боялись, чехи уважали, австрийцы ненавидели, но самое опасное это в Венгрии. Если идешь на пост, то на виду не стой ни в коем случае. У нас установили специальные бетонные будки для часовых, но я в них никогда не стоял, всегда заходил в тень, потому что свободно могли убить… А однажды произошел даже такой случай. У нас рассказывали, что ночью мимо штаба полка проходили трое венгров, так они просто подхватили нашего часового, через дорогу перебежали и унесли с собой… И все пять дней как ни искали его, ни слуху ни духу… У них же в каждом доме подвалы, склады для продуктов, где там найдешь… Так что мадьяры - это настоящее зверье, хуже немцев! И даже поляки нас старались отравить. Предлагали купить у нас оружие, но мы знали, что они купят, на десять метров отойдут и тебя же из него застрелят… Это, конечно, не мое дело, но я не понимаю, почему наше правительство так мягко ведет себя с поляками и постоянно с ними заигрывает.

Фактически против нас вся Европа воевала. И какая Европа! Помню, в Германии смотришь, на лавочке сидит старик и ноты читает… В 1945 году в Праге как раз при нас праздновали 100-летие среднего технического образования, а у нас во многих деревнях даже начальных школ не было…

Вообще, какое впечатление на вас произвела заграница?
Конечно, разница в уровне жизни бросалась в глаза, но нас ведь предупреждали: "… говорите, что у них все плохо!" Помню, остановились в одном месте, и я зашел в конюшню. Смотрю, а там ни корыта, ничего. И когда стоял часовым все думал, хорошо, но откуда же они воду носят, ведь поблизости даже колонки не видно. Потом случайно клапан нажал, и мне в лицо вода как брызнула, оказалось - автопоилка… Лошадь поела, сама носом нажала и попила. Уже в то время у них все было механизировано! А какая кругом чистота и дисциплина… Там если ты пришел постричься в парикмахерскую, то заранее знаешь, что на каждого человека - полчаса. Постригли, потом мастер проверяет. Конечно, они нас очень многому научили.

Помню, в Германии после войны мы служили в местечке Лютергоф, это рядом с Потсдамом. Раньше в этом военном городке располагалась учебка эсэсовцев, так там было абсолютно все для нормальной жизни, вплоть до детсадов и спортивных снарядов для детей младшего возраста. А у нас?!

Были у вас какие-то трофеи?
Когда демобилизовался, то привез с собой аккордеон, два баяна: немецкий и итальянский, но ведь я и хорошие деньги получал: 500 на книжку и 1 000 марок на руки. При том, что у нас на родине корова стоила 500 рублей… Но мы, конечно, в этом плане совсем темные были.

Помню, когда в 45-м начали отпускать домой старшие возраста, то некоторые из них, те, кто кресла до этого только на картинке видели, по своей темноте пытались их везти домой. Зато один еврей, знаю, взял с собой целый ящик иголок, как оказалось, они в Союзе очень дорого стоили. Он знал, а мы нет. Да нам ничего и не надо было. И даже если что-то как-то и приобрел, то еще вопрос, как сохранить, ведь часто устраивались проверки. На предмет того, что у нас есть лишнего.

Посылки домой не посылали?
Солдатам разрешалось послать в Союз раз в шесть месяцев одну посылку на десять килограммов. А офицерам каждый месяц. Но с условием - мародерство прекратить! На такое могли еще закрыть глаза до Победы, а потом все. Строжайший приказ - "Прекратить!" Были, конечно, всякие случаи, но это редко и за них наказывали. Помню, поймали троих наших, которые ходили и вскрывали вагоны, так им дали 15, 13 и 12 лет…

А я посылал домой простыни и покрывало. Костюм один послал темно-синий. Во время войны в Германии все дома были открыты, и бывало зайдешь в квартиру открываешь шифоньер, а там этих одеял… Берешь, идешь к машине и начинаешь ими чистить самоходку. Барахло нас не интересовало, только продукты. Там и повидло, и варенья какие хочешь, и бобовые, и компоты, и мясо, а мы ведь и не знали, что это вообще такое - консервация. Помню, когда Коттбус взяли, то в одном доме я увидел трехлитровую банку с консервированными яйцами. Причем я хорошо запомнил, что на банке было написано - 1933 год. Конечно, побаивались, что это может быть отравлено, тогда или чуть-чуть попробуешь, а если сам распечатаешь, то и не так боязно.

Многие ветераны признают, что некоторые офицеры в "трофейном вопросе" проявляли чрезмерное усердие.
Да, некоторые много добра вывозили. Когда в 1949 году я выиграл армейские соревнования по стрельбе из 100-мм орудия, то в качестве приза мне дали отпуск домой. Так один майор - замполит батальона из Ульяновска, мне целый чемодан вручил, чтобы я по дороге передал его родным. Сам каждый год ездил в отпуск, а мне все равно вручил. Я из Москвы дал телеграмму, и его жена встретила меня у вагона.

Какие у вас, кстати, боевые награды?
Медали "За освобождение Праги", "За победу над Германией", а больше ничего и нет. Так ведь это и не секрет, что награждали больше офицеров, а солдат почти нет. Но на это обиды у меня нет. У нас в полку были люди, которые воевали гораздо больше, чем я, некоторые прошли от Новороссийска до Будапешта и имели всего по одной награде. Но этот же путь надо было пройти, и не просто пройти, а с боями…

Обида у меня совсем за другое. Вот нас призвали, когда еще и восемнадцати лет не исполнилось, а другие по брони от фронта прятались. Зато когда война закончилась тут уж они расцвели… А в войну самые лучшие, можно сказать костяк народа, погибли…

А вы сами могли погибнуть?
Я и не сомневался, что погибну, вопрос только когда, раньше или позже. Но вот повезло, нас ни разу не подбивали. Так там же и не каждый день в боях. Пока топливо привезут, снаряды, да и передышки давали. А так я и в атаки ходил, и под бомбежками был, но чего-то экстраординарного не вспоминаю. Правда, и непосредственно про бои рассказать мне вам нечего. Ведь в триплексы почти ничего не видно. А ночью вообще, едешь, и все думаешь, а вдруг впереди яма и все сбавляешь, сбавляешь.

А люк не рисковали открывать?
На передовой люк, конечно, никогда не открывали. Ведь пули и осколки стучали по броне, как горох об стенку… И бывало, что и в триплекс попадало, сразу шли трещины, так что никогда не открывали. Правда, и видимости почти никакой. Но мы то ладно, а вот на броне сидели автоматчики, и чуть что, их как ветром сразу сдувало.

От немецкой авиации теряли машины?
Вроде бы нет. Насколько я помню, когда на марше налетали немецкие самолеты, то мы даже не останавливались.

Люди каких национальностей воевали в вашем полку?
Самые разные, но в основном русские, потому что нужны были и пограмотнее, ведь с техникой дело имели, и чтобы по-русски говорили. Но на фронте на национальности никогда не смотрели, к тому же учтите, что в то время такая дисциплина была, что даже запрещали называть человека по национальности.

Бывших штрафников не было?
Насколько я знаю, не было. А отправили ли от нас кого в штрафную, не знаю, нам не говорили. Некоторых иногда переводили, но кого, куда, не знаю.

Как кормили на фронте?
Как придется. Могли и два и три дня не кормить, а потом как навалят. Это если тылы отстали или потеряли нас. Думали, что после войны все наладится, так нет. В нашей дивизии начпродом был один подполковник, с которым вышла такая история. Звали его Натан, а фамилия начиналась как-то на Рубин. И вот уже в 1947 или 48-м году к нам в часть приехал командующий бронетанковыми и механизированными войсками Группы советских войск в Германии знаменитый маршал бронетанковых войск Павел Алексеевич Ротмистров. И сразу направился в столовую. Сел за один из столов и попросил ему налить из общего бачка. Тут же подлетел этот начпрод: "Сейчас, сейчас все будет", и хотел приказать, чтобы маршалу принесли отдельно с кухни. Но тот отказался, попробовал солдатской еды, увидел, что ржаной хлеб на столах настолько сырой, что солдаты из него делают разные фигурки и складывают на подоконнике. Потом нас выстроили и как мы с места дали с песней, что Ротмистров вынес нам благодарность. Зато буквально на следующий день все изменилось. Если до этого выдавали 700 граммов хлеба, то стали уже по килограмму. И всего остального тоже вдоволь. Потом ребята рассказывали, что когда с этим начпродом начали разбираться, то выяснилось, что он на фронт попал рядовым, но после ранения вышел из госпиталя уже подполковником… Его, конечно, сразу смели и жизнь пошла совсем другая. А так если гороховая каша с рыбой, то от рыбы там только название, жабры и глаза… В общем, при нем чуть ли не голодали. О чем говорить, в обмотках до 47-го года ходили.

Кстати, примерно тогда же я и Василия Сталина видел. Он как-то привозил к нам своих летчиков в футбол играть. Наши танкисты выиграли, так он что сделал. Сел на машину и поехал, а они бегом за ним до их лагеря…

Как часто выдавали "наркомовские" сто граммов?
Насколько я помню, выдавали только в праздники. Но я пить был не приучен, поэтому ребятам всегда говорил: "Делите мою долю на весь экипаж".

Некоторые ветераны считают, что это именно в армии наших людей приучали пить.
Это неправда! Я же сам линейный кадровик, так избавь Бог, если кто-то вдруг выпьет. Сразу на губу, а ведь немецкая гауптвахта не чета нашей. Представьте себе: в камере только топчан, а по бокам канализация, по которой постоянно течет холодная вода…

В конце войны было очень много трагических случаев, когда наши солдаты травились техническим спиртом.
Как-то уже после войны у нас в роте двое добыли бутылку и заперлись в каптерке. А тут как раз появился командир роты капитан Бызов. Начал стучать, они не открывают. Тогда он выбил дверь. Один успел выпить и через несколько дней умер, а второго успели откачать. Но если до этого он был здоровый полный парень, то перед демобилизацией высох на нет… И совсем не мог пить воду, только если юшку в супе. Я думаю, он долго не прожил…

Как-то удавалось отдыхать на фронте? Может быть, концерты для вас устраивали?
И понятия такого не было. Мы сами себе концерты устраивали. Я, например, с детства умел играть на гармошке, поэтому очень обрадовался, когда в Коттбусе нашел аккордеон. Но главный отдых на передовой это поспать. Но условий зачастую никаких. Сидя в машине поспал, тут тревога…

В наши дни
Как сложилась ваша послевоенная жизнь?
У меня очень короткая биография. В августе в 1950 году демобилизовался старшим сержантом. Служил отлично. Как я уже говорил, в 1949 на соревнованиях по всей Группе войск в Германии занял 1-ое место по стрельбе из 100-мм орудия. Я хоть и был всю службу механиком-водителем, но у нас была такая взаимозаменяемость, что мы все умели делать. И по всей Группе войск моя машина взяла 1-е место по чистоте и ухоженности. Поэтому меня настойчиво уговаривали остаться на сверхсрочную, и я потом жалел, что не остался, но уж очень тянуло домой.

В декабре 50-го женился.  Воспитали с женой сына и дочь, есть три внука и четыре правнука. Такую большую жизнь прожил, а ведь я в войну и не мечтал даже, что останусь живым, что повидаюсь с родственниками, что у меня будет своя семья. Думал лишь о том, чтобы родители знали, где я похоронен…

В такие минуты о Боге не задумывались?
Врать не хочу, молитв я не знал, но на кого-то надеяться, в кого-то верить нужно.

Войну потом часто вспоминали?
Страхи всякие долго еще снились, но сейчас этого уже почти нет. У меня сейчас за другое душа болит. Что-то с нашим народом стало не так… Столько кругом мерзости, подлости, коррупции… Люди про совесть совсем забыли! Да, раньше жили бедно, но ровно. Горбачев - это самый настоящий предатель, который даже не нашел решимости отметить свой юбилей на Родине… Потому что продал ее с потрохами! Посмотрите, что кругом делается: деревня развалена, огромные деньги воруются и вывозятся из страны, а у нас сейчас за спорт взялись, как будто других проблем нет… Поэтому сейчас я все чаще и чаще вспоминаю Сталина. В чем он виноват, этого никто не отрицает, но зато, сколько он сделал. При нем и стратегия была и дисциплина, а сейчас… Душа у меня болит, что станет с нашим народом…

#3 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 11:38

Смаркалова Нина Арсентьевна


До начала войны я работала на авиационном заводе, производящем детали для самолетов. 21 июня 1941 года у меня случился приступ аппендицита, и меня срочно положили в больницу. 22 июня, когда началась война, меня так же срочно выписали, поскольку госпиталю нужно было освобождать места для раненых. Я продолжила работать на заводе, но где-то в июле у меня случился новый приступ, и меня снова положили в госпиталь. Оперировали сначала под местным, а затем под общим наркозом, причем общего наркоза дали столько, что потом семь часов откачивали. Наш завод в это время начал эвакуироваться из Ленинграда. Меня бы тоже эвакуировали, но я в это время была в больнице, поэтому осталась в Блокаде, и до июня 1942 года работала в консультации. Блокаду просто тяжело вспоминать... Я думаю, что все же Бог есть, что он меня сберег в эту зиму. Один раз пришлось мне с двоюродной сестрой ехать через весь Ленинград карточки отоваривать, на нынешний Московский проспект. А тогда немцы уже свои орудия поставили, и по южной части города чуть ли не прямой наводкой били. Рядом с нами по улице шла супружеская пара и везла на тачке какое-то тряпье. Мы только услышали, что летит на нас, свистит. Упали, недалеко громыхнуло, мы поднялись – ни супружеской пары, ни коляски. Что с ними стало? Взрывной волной куда-то сдуло? Или убежали? Непонятно… В другой раз я стояла в очереди у магазина на Новосамсоньевской, магазин был закрыт на обед. И тут как раз налет. Все к двери магазина прижались, никто не уходит. Мне кирпичом по спине заехало – в соседний дом было прямое попадание авиабомбы, и кирпичи полетели во все стороны. Ещё я однажды ехала в трамвае к Финляндскому вокзалу, переехали Литейный мост, и бомбежка началась. Трамвай остановился, и кондуктор говорит: «Если кто хочет, выходите и в убежище». А мне надо на Финляндский вокзал, пройти осталось сто метров. Я вышла из трамвая и пошла. И надо же было такому случиться, что бомба прямо в трамвай попала! Такой же случай был и с моей мамой.

Сада или огорода у нас не было. Но нам удалось достаточно много родственников спасти от голодной смерти. Мама работала на 5-й мармеладно-шоколадной фабрике, где делали халву, мармелад, и так далее. Там в качестве сырья были очищенные семечки подсолнуха. Так мама эти семечки по горсточке в карман клала, на проходной охраннице отсыпала чуть-чуть, и та ее пропускала. Дома эти семечки пропускали через мясорубку, варили из этой кашицы суп и кормили всех родственников, кому могли помочь. Благодаря этим семечкам мы выжили. Кота нашего съели… Крапива была милое дело, вкусные щи из неё были.

У нас тут в Парголово на холме была дача, там жил профессор по фамилии Штернберг. Он на даче убивал людей, варил студень, и потом продавал. Его сгубило то, что соседи видели, что к нему заходили люди, и не выходили. Милиция стала дом обыскивать, и в подвале нашли большое количество студня из человеческого мяса. Профессор этот при обыске покончил с собой – шприцом ввел себе яд. С тех пор этот дом прозвали «дача людоеда». Не знаю, сохранился этот дом сейчас или нет.

Меня два раза тоже чуть не съели, - то есть чуть не убили на мясо. Я до войны была очень румяная, даже уксус пила, чтобы побледнее быть. Как-то раз я шла из города с работы, к Парголово. Уже темно, и мне навстречу двое мужчин идут. Мимо меня проходят, и говорят: «на котлеты хороша». Я сначала даже не поняла, о каких котлетах они говорят и из кого эти котлеты собираются делать. Эти двое мимо прошли. Тут до меня дошло, что эти двое только что сказали. Обернулась, а они за мной! Я как припустилась бежать! Я хорошо бегала еще в школе. В первый же дом я забарабанила изо всех сил в дверь, хозяева спрашивают: «Кто там?» - «Открывайте скорее!» Они дверь открыли, меня впустили, я им: «Закрывайте!» Хозяин запер дверь, и я у этих людей очень долго сидела, потому что те два злодея все никак не уходили, все крутились под окнами. Потом хозяин дома пошел меня проводить. Это был первый случай.

Второй случай был в 1942 году. Я пошла за водой к колодцу, а там очередь, народа много. Колодец у нас на горе был. Я стою в очереди с одним ведром. Мне соседи и говорят: «Нина, а что ж ты только с одним ведром в такую даль пришла?» - «Да у меня второе ведро потекло, вот и хожу с одним». Тут ко мне подходит мужчина незнакомый, и говорит: «У тебя ведро потекло? Так ты приходи ко мне, 19-й дом по Выборгскому шоссе, я тебе его запаяю». Я обрадовалась, говорю: «Хорошо, сейчас принесу», - «Нет, сейчас рано, ты вечером, часов в восемь ко мне приходи с ведром», - «Хорошо, приду». Я знала этот 19-й дом: на первом этаже хозяйственный магазин, а на втором живут. Я знала жильцов со второго этажа, и спросила у этого мужика: «Где ты там живешь? Куда приходить?» - «В подвале я живу. Туда приходи». Время подходит, я собираюсь с ведром уходить, мама меня спрашивает: «Ты куда?» - «Да я в 19-й дом, ведро запаять», - «Дура! Ты что, не слышала, что там убивают?» Потом я поспрашивала людей в деревне, и действительно, такая молва в деревне была.

Вот так было. Когда после войны по телевизору или радио звучала песня «Священная война», то я сразу – в плач. Не могу слез сдержать. Все это – Блокада, война, обстрелы, ранение – все это сразу вспоминается… И плакат «Родина-мать зовет»… Так я стараюсь все это забыть, не думать об этом, но как услышу или увижу эти два символа из сорок первого года – сразу плачу. Только в последнее время полегче стало. Столько времени уже с войны прошло…

В армию я попала только в июне 1942 года, да и тогда я могла отказаться от этого. Мне пришло три повестки, и три раза мне давали отсрочку на восстановление после операции, но капитан, начальник военкомата в Парголово, мне все время говорил: «Все равно я тебя заберу. Ты такая боевая, почему бы тебе не повоевать?» Почему он назвал меня боевой? Потому что мы жили недалеко от военкомата, и как-то раз над Парголово разгорелся воздушный бой. Я встала на улице, рот разинув, и смотрела на то, как самолеты в небе бьются. Вокруг осколки летят, все по щелям попрятались, а мне же интересно посмотреть! Капитан вышел из блиндажа военкомата (они тогда уже под землей располагались), говорит: «Что ты тут стоишь? А ну давай быстро отсюда!» Я в ответ: «Так мне интересно посмотреть на бой», - «Ах, интересно посмотреть на бой? Надо бы тебя тогда на фронт отправить. Там такие смелые нужны» Я говорю ему: «Да пожалуйста, забирайте». В это время как раз шла мобилизация девушек. Военкомат прислал мне одну повестку – врач дала мне отсрочку. Вторая повестка пришла – опять отсрочку дали. Третья повестка пришла, и снова врач не отпустила меня в армию. Когда я получила последнюю повестку, я сама уже пришла в военкомат, и говорю: «Забирайте меня в армию!» - «Ну вот, давно бы так!»

Сначала я попала в Сертолово, в автороту. Надо сказать, что до войны, на заводе, я была очень активная в оборонных кружках, да и в техникуме до завода этим занималась. Так что стреляла я хорошо и трехлинейную винтовку знала прекрасно. У меня был значок «Ворошиловский стрелок», ну и «ГТО» в придачу. Командир со всеми проводит занятия по винтовке, а мне что там делать? Я и так все знаю! Командир роты был армянин. Заместитель по политчасти отсутствовал, уехал куда-то. Командир этот меня как-то раз вызвал, начал ко мне приставать: «Почему вы на меня не обращаете внимания?» - «А почему я на вас должна обращать внимание?», - достаточно грубо ответила я ему. Слово за слово, он меня рассердил, и я ему выпалила: «Я вас ненавижу!» После этого меня отправили на передовую, за грубость к командиру. Солдаты мне говорят: «Все, собирайся. Троих солдат на фронт отправляют, и тебя над ними старшей поставили». Мы отправились на фронт пешком. Я иду, и конечно, мне страшно стало – девчонка, 20 лет всего мне исполнилось, и на фронт! Мужики говорят: «Не бойся, дочка, мы от тебя не убежим, доведем до фронта». Мы пришли на передовую, в 8-й полк НКВД, позже ставший 203-м стрелковым полком. Как раз в то время прибыло много девушек по мобилизации -  и вологодских, и ленинградских. И поскольку я винтовку знала, меня поставили с ними заниматься строевой подготовкой.

После меня перевели в минометную роту: сначала наводчицей батальонного миномета, - а потом я стала командиром расчета. Звание у меня было сержант. У меня было четыре бойца – девушка-наводчица, заряжающий и два подносчика.  Никакой специальной подготовки у меня не было – в 82-миллиметровом миномете только прицел сложный, а все остальное элементарно. Но если вы мне сейчас этот миномет дадите, то я ничего не вспомню – как и какой угол я определяла, уровень… Тогда, я конечно, только все вычисления делала, и как наводчица наводила миномет. Никаких особых вьюков для миномета у нас не было, все просто таскали на себе. Стреляла я только по приказу, но никаких лимитов на использование боекомплекта я не помню. Траншеи были оборудованы прекрасно, миномет было вообще не видно. Поскольку я была в минометной роте, я не слышала прозвища «самоварщики», которое на фронте давали минометчикам – сами себя мы так не стали бы называть.

Одевалась я в обычную солдатскую форму, форменные юбки появились позднее. Зимой мы все были в основном в шинелях, ватников было мало. Ватных штанов не было. Ватник, ватные штаны и маскхалат мне выдавали только когда я шла на нейтралку за финнами охотиться. Каску я тоже всегда носила в таких случаях. А так – простая солдатская форма: пилотка, гимнастерка.

Как у нас можно было мыться? Зимой снегом обтирались и мылись. Летом иногда было такое – жарко, воды нет. Тогда, если от колеса на дороге оставалась колея или след от копыта лошади, наполненные водой, то делали так – зачерпывали ладонью, отгоняли головастиков немного, а эту коричневую воду, почти жижу, пили. И не болели. Каждое утро нам обязательно выдавали кружку отвара хвои. За весь период на фронте я была в бане только один раз. Нынешняя жизнь в этом плане, конечно, поражает. Как вспомню, в каких условиях на фронте мы жили, спали и ели!.. На морозе в одной шинели были, - и никто не болел. У нас была отдельная женская землянка, жили мы в ней впятером. Спали в землянках на деревянных нарах, на которые был накидан лапник. Плащ-палатка служила простыней, а накрывались шинелью. В этой связи вспоминается анекдот тех времен: «Сынок, ты что себе на фронте под себя подстилаешь?» - «Шинель, бабушка», - «А что в голову кладешь?» - «Да шинель, бабушка», - «А чем, сынок, накрываешься», - «Да шинелью, бабушка» - «А в чем ходишь?» - «Да в шинели, бабушка», - «Сынок, так сколько же у тебя шинелей?!» - «Да одна, бабушка». У нас на всю землянку была одна подушка, да и то я умудрилась ее прострелить – стала чистить винтовку, и она выстрелила: оказалась, она была заряжена.

Снабжение было хоть и скудное, но все же не как у гражданских в Блокаду. Тогда просто нечего было есть, а тут в армии хоть кашу какую-то давали, потом американская колбаса была. С едой все было нормально – пшенка, «строевая», как мы ее называли. Водку я пила только когда было какое-то задание, когда страшно. А так просто себе спирт во фляжку сливала про запас.

Один раз я со своим минометом схулиганила: пришел комполка со своей девушкой, или ППЖ. Она осталась на улице, а комполка зашел ко мне в землянку, и говорит: «Я привел нового бойца, покажи ей, как минометы стреляют, ознакомь с обстановкой» Я вышла, а там Вера стоит, моя знакомая! Спрашиваю: «Хочешь посмотреть, как мы тут стреляем?» - «Да», - «Ну ладно, пошли!» Собрала я своих ребят, пошли на позицию. И тут я решила над ней подшутить. Это было в апреле, земля мокрая, вода везде. Когда миномет стреляет, вся эта грязь и вода из-под плиты летит фонтаном. Я ей сказала встать точно в том месте, куда все это полетит, и скомандовала: «Беглый огонь!» Она не знала, что закрывать: прическу, лицо, форму. Я дала три выстрела. Она на меня заорала: «Зачем ты это сделала?» Я подумала, что от гауптвахты мне не отвертеться, но комполка мне ни слова не сказал.

Иногда стрелять приходилось много, а иногда за целый день вообще не стреляли. Мой муж, когда с разведгруппой отходил от финнов, иногда просил заградительный огонь, - и тогда мы много стреляли. Или когда боевое охранение просило огонь, отсечь группу финнов – тоже приходилось стрелять.

Женщинам очень тяжело в армии было. Меня часто посылали на истребление финнов, в качестве снайпера. Выдавали снайперскую винтовку с оптическим прицелом, белый маскхалат, - и вперед. Летом маскхалаты не выдавали. Вот это было занятие малоприятное. Все время на передовой, все время с солдатами, даже в туалет не сходить. Весной или осенью в траншеях вода. Один раз шли по траншеям, залитым водой, и я говорю: «Давайте выползем на бруствер, и по верху поползем, а то невозможно просто! Мне еще полдня на земле лежать!» Только поползли по брустверу – «кукушка»: «Бах! Бах!» Спустились обратно, в воду. Прошли немного, я думаю: «Наверное, “кукушка” нас потеряла уже. Давайте опять выползем!» Выползли наверх, и опять «кукушка» по нам бьет. Опять по колено в воде. Опять выползли наверх, и тут солдат, который за мной полз, вдруг орет мне: «Стой! Не двигайся!» Я сначала не поняла, в чем дело, а потом смотрю – передо мной мины. Чуть не задела. Пришлось опять в ход сообщения спускаться и брести в воде до боевого охранения. В боевом охранении в землянке сидели солдаты из 22-го УРа. Они к нам хорошо относились, всегда пускали обсушиться, давали сухие портянки. Я там переобувалась и ползла дальше, залегала на нейтралке, и наблюдала за финнами. На обратном пути я забирала у них свои подсушенные портянки и переобувалась.

Первое время было нужно понаблюдать, когда они на завтрак идут, когда караулы разводят – узнать их распорядок дня. Иногда идет – я его каску вижу. Целюсь, выстрел, - и мимо! А финн прячется, и лопатку саперную выставит из окопа – промазала, мол! А если попадешь (и не однажды такое было), никто не машет лопаткой из окопа, тишина на той стороне. Личный счет снайпера я не вела, иногда выставляли вместе со мной наблюдателя, смотреть, попала или нет. Мне как-то не особо интересно было. Говорили, что попадала и убивала, а сколько – я сама счет не вела. Приятного мало, когда надо на нейтралке без движения несколько часов лежать. Иногда после выстрела я переползала на другое место, иногда оставалась на том же месте – ведь не знаешь, заметили тебя после выстрела или нет. Может, поползешь на другое место, и тут тебя обнаружат?

Линия фронта была стабильная, и от нечего делать и наши, и финны часто кричали друг другу что-нибудь – пропаганду, или просто переругивались. Мой муж был командиром полковой разведки, и финны ему орали: «Ну, Смаркалов, если ты нам попадешься, ремни на спине будем у тебя резать! Не суйся к нам!» Финны же наших в плен тоже брали, и перебежчики русские у них были… Поэтому финны знали фамилии наших командиров, и напрямую к ним обращались в своей агитации.

К политрукам у нас тогда хорошо относились. Политическая подготовка, да и все прочее – это же было наше все! Как же без этого? Надо было кому-то этим заниматься! Не было у нас такого в мыслях, что политруки в тылу отсиживаются, пока мы кровь проливаем. А с особистами мне вообще не пришлось иметь дела на войне.

Однажды было такое: я вхожу в землянку комбата, а там в углу за плащ-палаткой сидела девушка, я даже не знаю, или финка или наша – вела по рации пропаганду по-фински. Она как раз передавала свою агитацию, а я тихонько говорила с комбатом. А ужин уже прошел! В этот момент в землянку вошел солдат, который в карауле стоял, и говорит громко: «Ребята, пожрать мне оставили?» Ему все орут: «Тише!» Но поздно уже было. На следующий вечер финны нам кричат из своих окопов: «Рюсся, вы своим солдатам пожрать-то оставляйте!» Мы потом долго смеялись. Конечно, финны не все по-русски говорили, но нам кричали на нашем языке.

Незадолго до моего ранения произошел вот такой эпизод, - как предупреждение мне. В 6 часов утра по нам финны открыли огонь из минометов и орудий. Били они по нам очень сильно, поставили дымовую завесу, и от меня потребовали открыть ответный огонь. Я побежала к своему миномету, а мой миномет разобран для чистки! Побежала к другому – а там командир расчета в разведку ушел. Били по нам сильно, осколки летели рядом, но только один осколок царапнул мне левую ногу. Это было как будто предупреждение, что я потеряю ногу. И верно, потом меня ранило в эту же ногу. Слава Богу, что вообще не убило, а только пятку разворотило!

Это случилось 17 мая 1943 года на высоте Мертуть, когда я получила приказ подавить финские огневые точки, бьющие по нашим позициям. Я только открыла огонь, пару мин выпустила, и тут нас накрыло. Они в нас попали, когда я командовала: «Огонь!» Среди моих солдат не было никого, кто понимал бы что-то в медицине. Жгут надо было наложить выше колена, а они наложили ниже, в результате кровотечение они не остановили. Вынесли меня на плащ-палатке до КП батальона, и пока они меня донесли, я уже в луже крови была. Дальше – больше. Вызвали для меня машину, чтобы в полковую медсанчасть везти, а ее все нет и нет. Повезли меня на повозке, запряженной лошадью, и только по пути встретилась машина. Привезли в полковую санчасть, а там комполка стоит, замкомполка. Первый вопрос командира полка: «Задание выполнила?» Я в ответ: «Снимите жгут!» Его же можно только 45 минут держать, а он у меня был уже больше часа! Он опять: «Задание выполнила?» В результате, я потеряла сознание, и уже не помню, как жгут снимали, как рану обрабатывали. Очнулась я только в медсанбате. Так как рана была засыпана торфом (торф, в отличие от песка, из раны не вымыть), мне ампутировали ногу. Привели меня в чувство только когда надо было делать операцию по ампутации. На встречах после войны я нашему бывшему комполка напоминала об этом эпизоде – ветераны нашей дивизии часто собирались в Ленинграде. Писарь нашего полка после войны стал директором ресторана «Восток» и всех нас туда приглашал.

Наградили меня за этот бой только в 1951 году, орденом Отечественной Войны 2-й степени. После этого ранения я полтора года провела в госпиталях, мне сделали пять операций. Казалось бы, надо просто ногу отрезать и все, - так нет! В полковой санчасти мне ногу ампутировали и повязку наложили. Тогда они еще по-простому делали операции, просто отрезали конечность, и все. Это уже в 1944 году стали по Пирогову делать, поднимать кожу, затем культю этой же кожей оборачивать и зашивать. А тогда, в 1943 году, мне просто отрезали ступню, напихали туда тампонов и перевязали. Это все пропиталось кровью, присохло к ране, и когда мне стали в полевом госпитале все это снимать, чтобы новую перевязку сделать – вы не поверите – я одному санитару рукав халата оторвала от боли, второму руку стиснула так, что остались синяки. То ли они новый тампон положили в рану, то ли старый забыли, но что-то в ране оставили. Потом меня эвакуировали в Ленинград, и оттуда через Вахруши в Киров.

До Кирова мы добрались только через месяц, и у меня открылся свищ. Поднялась температура. Хирург сделал операцию под местным наркозом. Я чувствовала, что он там что-то долго-долго скоблил в ране. Через какое-то время опять свищ, новая операция, уже под общим наркозом. Я у хирурга стащила свою историю болезни со стола, и прочитала, что у меня, оказывается, марля вросла в мышечные ткани, и поэтому он там так долго скоблил. Марля там уже вся сгнила. Он опять отскоблил все не до конца, и поэтому опять заражение пошло. Тот хирург меня в четвертый раз на операцию положил. Перед четвертой операцией приехала моя мама, и на этого хирурга страшно накричала: «Сколько можно мою дочь резать?» Вообще, у нас в госпитале он всем по несколько раз делал операции. Поскольку моя мама там подняла шум, он вроде бы в четвертый раз удалил зараженные ткани окончательно, но малую берцовую кость не вынул. Как позже выяснилось, под наркозом во время операции я страшно ругала хирурга. Через какое-то время тот же хирург оперировал девушку,  раненную в голову, у нее осколок был в мозгу. Так вместо того, чтобы осколок вытащить, этот хирург его туда в мозг вдавил, и она тут же умерла. Врач-терапевт сделала хирургу замечание, то есть сказала: «Что Вы делаете?!! Вы же ее убили!» Всего разговора между ними я не знаю, но на утро проснулись – хирурга нет, старшей сестры нет, сестры-хозяйки тоже нет. Они втроем сбежали. Оказывается, что этот хирург был вредитель, поэтому он все время мне заражение продлевал, и всех остальных тоже так ужасно оперировал!

Я не носила длинные волосы, но и не совсем короткие волосы были. Мы, девчонки, друг другу помогали, волосы расчесывали друг другу, заплетали. Когда меня ранили, и я была в госпитале в Ленинграде, вышло постановление: если женщина раненая сама не может ухаживать за своими волосами, то тогда ее обривали наголо, чтобы насекомые не заводились. Так что в Кирове мы уже знали: если девчонку раненую привозят обстриженную, то значит, она из Ленинграда.

После этого нас эвакуировали дальше, в город Коминтерн. В том госпитале профессора меня посмотрели, и сказали, что нужна еще одна операция на ноге, и что больше общего наркоза давать мне нельзя. А во время общего наркоза мне Смерть снилась, - такая, как ее в книгах рисуют, худющая, - и говорила мне: «Ты сейчас умрешь!» Я протестовала изо всех сил, просыпалась и спрашивала всех: «Я уже умерла?» Все эти общие наркозы мне сильно посадили сердце, и один профессор заметил: «Дочка, лет пять жизни эти наркозы у тебя точно отняли». Когда я теперь лежу в больнице и мимо меня проводят практикантов, врач им всегда говорит: «Послушайте сердце этой больной». Я настолько наркозом наглоталась за войну, что когда эфиром у зубного в 70-е годы промывали полость рта, я сразу отключалась.

На последнюю, пятую операцию, мне дали спинно-мозговой наркоз, в позвоночник всадили иглу, и я перестала ноги свои чувствовать. Что стол деревянный, что ноги – на ощупь одно и то же. А операционная большая, на соседнем столе раненой девушке на бедре делают операцию. Хирург ей мясо режет, как на кухне филе свиное. Отрезал ей кусок, и так же небрежно, как на кухне кошке куски мяса на пол бросают, кинул кусок бедра этой девушки в таз. Мне аж поплохело от такого зрелища! Я отвернулась, и не стала больше смотреть. Перед моими ногами ширмочку поставили, и я сама не видела, что и как мне делали. Я настояла на том, чтобы вынули малую берцовую кость, чтобы была возможность ходить. Неделю после операции я должна была лежать на спине, без движения, что было достаточно сложно.

Муж мой после того, как я по ранению ушла из дивизии, два раза еще был ранен, и один раз в штрафбат угодил, за невыполнение боевого задания. Это случилось как раз тогда, когда я лежала в полевом госпитале. Он меня навестил два раза, и на третий раз сказал только, что придет теперь нескоро. Про штрафбат не обмолвился ни словом. Сказал только, что будет сильно занят боевой подготовкой, и все. Потом мне моя подруга прислала письмо в госпиталь: «Твой Ваня там же, где его заместитель Зуев» А Зуев как раз в штрафном батальоне был. Зуев туда отправился за то, что не привел «языка». Мой муж тоже туда попал за несколько неудачных поисков – один раз его разведгруппа взяла «языка», но пока тащили, его убили – приволокли, а он уже мертвый. Второй, третий раз сходили безуспешно, - и все, в штрафбат. Там Ваню ранило, и после этого он вернулся, попал в лыжный батальон. После его ранения он написал моей двоюродной сестре, та пришла к нему в медсанбат в гости. Он спросил мой адрес, и стал почти каждый день писать мне письма. Врет, но все равно пишет. Девчонки в госпитале надо мной даже смеялись, если мне не было письма.

Мы с мужем познакомились вскоре после того, как я на фронт попала, - в июле 1942 года, наверное. Тогда командир взвода разведки был другой, и я пришла к командиру разведки то ли за данными, то ли еще за чем. Смотрю, а там уже другой командир сидит. Мне интересно стало. Потом мы с ним еще на выходе из землянки строевой части столкнулись. Я поднималась наверх, а он бежал вниз, и своим спортивным значком в темноте он поцарапал мне нос. Я не видела, кто это, и отругала его за это. Через несколько дней после этого случая мы познакомились уже в нормальной обстановке. Поженились мы с мужем в конце войны, и 56 лет с ним вместе прожили. Ни одна пара фронтовиков, кого я знаю, так долго вместе не прожила. Наш комполка, Николай Авдеевич, в 1942 и в 1943 году был против фронтовой свадьбы, так что когда мой муж пришел просить нам свадьбу и отпуск на пару дней, он сказал: «Да ладно тебе, Смаркалов, ты ею поиграешься, и бросишь. А если с ней что случится, если ранит ее, то тем более бросишь». Муж ответил: «Не хотите брак регистрировать – и не надо. Так проживем». На фронте, значит, мы были в незарегистрированном браке. Когда меня ранило, муж как раз был то ли на задании, то ли тренировался с бойцами. То есть его в полку не было. Ему только вечером сказали, что меня ранили и увезли. Он сразу пошел к комполка, и говорит: «Отпустите меня, Нину в медсанбат проведать», - «Мне только что доложили, что ей ногу ампутировали», - «Ну, тем более надо ее проведать», - «Нет, ты туда не пойдешь. А что, ты разве не собираешься ее бросать? Она тебе без ноги нужна?» Мой муж ответил: «Я интересуюсь не ногой, а человеком. Бросать я ее не собираюсь. У меня, кроме нее, никого нет». И сдержал свое слово. В первый раз он меня проведать в полевой госпиталь с разведчиками пришел – командиру полка сказал, что ушел с взводом на тренировку, а сам ко мне пришел со всей своей командой. Вот такой у меня муж был. Его весь полк или Ваней, или Ванечкой называл. Его и в полку все любили, и после войны все ветераны его прекрасно помнили. Я нисколько не жалею, что связала с ним свою жизнь.

Все мы, девушки-фронтовички, на фронте держались вместе, - да и после фронта, после войны, тоже. И долго-долго дружили, даже до последнего времени, пока все, - царствие им небесное, - не поумирали. Мало девушек-фронтовичек осталось сейчас в живых. Из нашего полка только я осталась, да писарь Зинаида Васильева, - но она уже не ходит, все время дома сидит. Даже сейчас, когда все наши офицеры и солдаты почти поумирали, их жены, кто живы еще, до сих пор с нами дружат…

Вот такая моя история. Всего один год я провела на фронте и после этого полтора года в госпиталях.

#4 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 11:39

Касевич Владимир Филиппович

Я родился 6 августа 1921 года, в селе Бобрик Любимовского района Одесской области. В семье нас было пятеро.

- Как при НЭПе жилось?
- Хорошо, сытно. У всех хозяйство были, по вечерам ходили друг к другу в гости, выпивали. Всё было. Потом началась коллективизация, у всех всё позабирали и начался голод. Один за другим умерли все дети, кроме меня. У меня на руках умирала грудная сестричка. Ротик открывает: "Дай, дай". До сих пор вспоминаю и плачу. У отца брат был в нашем селе, он ездил на повозке - раскулачивал людей. Я когда уже один остался, вижу, он едет с продуктами какими-то. Я подошёл и начал просить есть, а он меня прогнал. Когда совсем невмоготу стало и почувствовал, что умираю, пошёл в Одессу, пешком. Мне тогда было 14 лет.

- Мать и отец тоже умерли?
- Мать дома осталась, а отец, когда голод начался, нас бросил и в город сбежал. 3наешь, где улица эта, Черноморского казачества, кажется? Вот там они с товарищами, недалеко от Пересыпи, собирались, гуляли. У него семья умирала, а он там "казакував"…

Пришёл в Одессу на станкостроительный завод имени Ленина. Сел под дверями и плачу. Тут вижу, идёт пожилой еврей, я к нему: "Дяденька, возьмите меня на работу, я очень хочу работать". А я по возрасту не подходил, но он сжалился и устроил меня к себе в цех. Меня накормили, я там полакомился от души. Я старательно учился и через некоторое время мне дали первый разряд, хотя в моём возрасте этого не полагалось. Но я был очень старательным и успевал сделать деталей больше, чем многие взрослые. Еврею я этому очень благодарен, он меня учил, и благодаря его доброте я выжил. Если бы не он - я бы помер с голода. А потом началась война и нас эвакуировали на Урал.

- Сколько вам тогда было?
- 16, семнадцати не исполнилось ещё.

- Как это так? Вы же 21-го, значит, вам почти 20 должно было быть?
- Да это я по документам 21-го, на фронт когда просился - накинул себе несколько лет. И потом, когда с войны вернулся, документы надо было получать. Меня спрашивают: "Какого года рождения?". Я и сказал: "21-го". Тогда как вообще было: приходит человек в военкомат, его спрашивают: "Сколько лет?". А он: "Не знаю".  Сирота, например, не помнит, когда родился. И смотрят на него - на вид лет 30: "Ну пусть будет 30, будешь такого-то года". -"Хорошо".

- Так какого вы года на самом деле?
- 24-го. Ну и вот, привезли нас на Урал, а у меня там никого нет, еды нет. И я решил идти на фронт, там хоть кормили. Пошёл в военкомат. Отправили меня во 2-й военно-воздушный десантный полк, в Саратовскую область. Оттуда в конце 41-го попал на Северный Кавказ. Там бои страшные были. Мы больше всего огнемётов боялись. Немцы ими часто пользовались, а у нас их не было. Это такая вещь страшная, струя огня всё выжигает.. А спрятаться негде. Там земля плохая, сплошные камни. Приказывают окопаться, два раза копнул, а дальше лопатка не берёт. И вот насыпешь себе немного камней и лежишь, слушаешь, как пули мимо свистят. Один раз вызвал к себе особист, говорит: "Будешь слушать, что бойцы говорят, и нам докладывать." Я ему: "Я доносчиком никогда не был и быть не собираюсь." Угрожать начал, а я молчал. Он видит, что не поддаюсь, и отстал.. Потом меня переправили на Кубань. Мы там долго в плавнях стояли, иногда по грудь в воде. Убитых негде похоронить, трупы рядом плавают раздутые.

- Что ели?
- Да что придётся, еды не было, камыши ели. Очистишь его, там эта мякоть внутри. Как-то раз привезли нам пшённую кашу, а в ней - рыбьи головы. Ну кто ж так делает? Пока везли, рыба стухла, там эти черви завелись. Привезли значит, а есть некому: почти всех побили. А я такой голодный был, набрал этой каши в каску и ем, прямо с головами глотаю. Целое ведро наверное съел. А ночью мне так плохо стало, такой понос пробрал. Кровью ходил, думал помру. С тех пор на пшёнку даже смотреть не могу и никогда её не ем.

Потом меня перевели под Грозный. Там случай был такой. Нас время от времени отводили в тыл на переформирование, пополняли. И вот, значит, выдали нам НЗ - по 2 сухаря, чёрные-чёрные, как зола. Это, мол, вам на два дня. Ну а мы ещё с одним солдатом съели их сразу. А был на этом пункте какой-то старшина, из этих, которые от фронта увиливают и перед начальством выслуживаются. Рябой весь. И вот, решил он нас построить и проверить Н3. Смотрит, а у нас с тем товарищем уже его нет. Начал кричать, мол, кто вам разрешил? Ослушались приказа, значит предали Родину.. ну и повёл нас расстреливать. 3авели за дом, уже одежду сняли, и тут идёт какой-то высокий чин: "Это что такое?". -"Так и так, предателей расстреливаем, ослушались приказа, съели НЗ". "Тебе-то что до их НЗ? Не тебе его есть. С первой же маршевой ротой на фронт пойдёшь."

- И что, послали?
- О чём ты говоришь, конечно.

- И что с ним потом случилось?
- Первый же обстрел - кто-то из своих гранату ему в окоп кинул. Такая сволочь был..

- В Сталинграде были?
- Был. Уже после боёв. Мы мимо шли, там разрушено всё.

- Какое оружие у вас было?
- Трёхлинейка.

- А СВТ были?
- Были. Такая гадость: чуть песок попадёт - заклинивает. Посикал на затвор - и дальше стреляешь.

- Автоматы были?
- Может где-то у кого-то были, у меня нет.

- А что с гранатами?
- Раздавали. Бывало прицепит солдат на марше её за ремень чекой. Потом дёрнет случайно, и несколько трупов. Неопытные были.

- А "молотовы"?
- Бутылки эти? Были. Кидаешь, горит.

- Ну там же сначала паклю поджечь нужно, или что там...
- Где? Та ничего там не надо поджигать, кидаешь и всё.

- В рукопашной доводилось участвовать?
- Было пару раз. Немцы боялись рукопашных. потому что у них штык короткий (показывает), а у нас длиннее (разводит руки). И винтовки длиннее. У нас моряки были, в тельняшках, бескозырках прямо воевали. Так вот, дадут приказ - он штык к люшне примкнёт, ленточки от бескозырки вот так закусит и вперёд. Немцы их очень боялись, называли "Чёрная смерть".

- Люшня? Это что?
- Трёхлинейка.

Фашистов убивали?
- Я с батюшкой говорил, он сказал, что это не грех. Потому что они были враги и я защищал свою землю. Это не грех…

- Предателей много было?
- Были. Были…  Дезертиры были. Сбегали, некоторых ловили, возвращали.

- Не расстреливали?
- Та не. К нам еврея на пополнении прислали, так мы когда на марше были, он как-то тышком-нышком отстал. Смотрим, нет Изи. Потом попадаю я в госпиталь, смотрю, а он тут. 3атесался, видимо, как-то сюда. Я говорю: "Изя, ты как тут?". А он мне: "Шшшш". Он мне помогал, подкармливал. А мог бы и отравить, ведь я его узнал и мог выдать. Но он этого не сделал. Ещё у нас армяне были: те ещё вояки,  совсем не хотели воевать. Самый лучший солдат - это русский. Под Грозным меня опять ранили - контузию получил. Контузия - это такая гадость, хуже ранения, мясо от кости отходит.

- А сколько раз всего были ранены?
- Четыре: два легко и два тяжёло. Отправили в госпиталь в Челябинскую область. Собирались демобилизовать, я негодный был к службе. А куда я пойду?  И записался в 50-й запасной полк, стрелком на штурмовик ИЛ-2. Они сначала одноместные были, пилот сам летал, а потом начали сзади в кабинах пулемёты устанавливать. Вот я за этой турелью был. После обучения направили в 618-й штурмовой полк 1-го Белорусского фронта. Там воевал до конца войны. Один раз нас сбили, лётчик погиб, а мне опять повезло, только ранило.

- На Рейхстаге расписывались?
- Да.

- В каком звании закончили войну?
- Сержант. Мне говорили, оставайся, дослужишься до офицера, но я домой хотел. Вернулся и поселился в Одессе. Охранял штаб Жукова в Одессе, он некоторое время у нас был.

- И как впечатление о нём?
- Вот такой человек был ! Очень многое для Победы сделал, солдаты его очень уважали. Приходил, каждый раз с нами за руку здоровался. Говорил: "Солдаты, за ваш подвиг Родина вас никогда не забудет." Потом мне вырезали одну почку и лёгкое: в почке осколок был. Схоронил мать. Женился. Она у меня такая добрая была, никому злого слова не скажет.

- Дети были у вас?
- Да какие дети, я себе там всё отморозил - отлежал.

- Как к Сталину относитесь?
- Сталина я уважаю. Он скромный человек был. Не то, что сейчас, эти предатели.. У него одна форме была, ходил в ней, не шиковал.

- Какие награды имеете?
- "3а взятие Берлина", Варшавы, "За победу над Германией", Орден Славы, Отечественной войны.. да много было, половины нет уже: покрали, пацанва залезла, пока меня не было, в хату. Да и на чорта они, эти железки.. Вот каску жалко, я всю войну в ней проходил, ел из ней, она мне как друг была. Сохранить хотел, на холодильнике у меня лежала, тоже вкрали. Я ходил потом, просил: "Ребята, каску мою верните, на что она вам? Я вам за неё заплачу".

- Не вернули?
- Нет.

Как-то прислали к нам с пополнением (это где-то 42-й год уже был) одного парня с девушкой. Пополнение постоянно приходило: бывает только появился человек - и в первом же бою гибнет. А меня вот как-то Бог миловал.. Так вот они поженились недавно, а когда его призывали - она за ним пошла. Так любила его. И вот, первая же ночь, то ли закурил кто-то, то ли костёр разожгли. Слышу только свист и взрыв. Миной их накрыло, прямо наповал. Их и ещё двоих. Вот такой случай.

#5 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 11:41

Солодов Анатолий Андреевич

Я родился в деревне Малиновка Костромской области. В то время было в ней всего 14 домов. Однако хозяева были крепкие, и все до одного мясники. В нашем хозяйстве командовал дедушка, в обороте у него было более пятисот рублей. В Сусанино покупали дешевую скотину. Покупали, затем откармливали, и продавали. Мясо возили на продажу в Кострому и Галич. Этим и жили. Дедушка, бывало, на двуколке ездил в Судиславль пить чай в трактире. Этот дом в центре на площади (там тогда была чайная) сохранился до сих пор. Он, чудак, меня, бывало, звал с собой: «Эй, хер мазаный, пошли чай пить». Как сейчас помню, приедет в чайную часов в пять вечера, а там уже из посетителей-то и нет никого. Подадут ему глиняный чайник и чашку, он нальет чай в блюдце, губы оттопырит, и давай дуть. Мог бы ведь и дома чай пить, ети его  мать. А то за пять километров, да на лошади.… Ведь показать себя хотел. «Я кулак!» Сидел бы дома лучше. Неужели дома чая не было...

В 1930 году нашу семью раскулачили. Все происходило на моих глазах. В деревню приехали одетые в шинели комиссары, отобрали у отца с дедом лощадей и всю остальную скотину. Батю отправили в Алма-Ату в ссылку. Он проработал там грузчиком на станции около трех лет. Дядю Павла загнали в Магнитогорск. Двоюродный брат отца оказался на Беломорканале. А вот дедушка купил в Костроме возле цирка маленькую квартирку и оказался недоступен для органов, поскольку стал городским. И хотя дедушку с дядькой тоже раскулачили и у них тоже все отобрали, ареста им все-таки удалось избежать. Херовый все-таки наш русский народ.

- Добро кулацкое? - Не жалко!

Лошадь нашу утопили в болоте. Возили на ней воду на ферму. Навалят на нее и лупят почем зря. Такой был хороший владимирский тяжеловес, молодой, только-только объездили. Вот ведь какая была власть паскудная! В нашем доме сломали трубу от печки! Запрещали нам баню топить, жена секретаря сама приходила проверять. Приходилось в печке мыться. Бога душу мать, вот ведь как издевались. Меня потом дядька забрал к себе. Как батя отсидел, я возвернулся. Он бывало после отсидки, как загорюет, пел песни:

Как во сталинском колхозе

Зарезали мерина,

Разделили все кишки,

Поминали Ленина.

Когда Ленин умирал,

Сталину наказывал:

"Не корми народ до сыта,

Мяса не показывай".

Помню, как объявили о начале войны. В сельсовет деревни Ясенево позвонили из Судиславля, от ясеневских узнали и мы в Малиновке. Мужиков на войну провожали всей деревней по «каменке» до Судиславля. Реву сколько было. Бабы орут, детки плачут. Пришла машина, новобранцев посадили в кузов и увезли. Потом ушел батя, за ним ушла на фронт сестра Настя. Она погибла в Ленинграде. Ее и еще нескольких зенитчиц убило осколками авиационной бомбы. Меня заставили пойти учиться в ФЗУ на столяра. Я-то ладно, а вот сестра училась на плотника. Каково девке с топором? По окончанию училища оформился на судостроительный завод.

Нас, ремесленников, взяли в конце 42-го года. В Свердловский военкомат явилось человек 60. Прошли медкомиссию. Мне было 17 лет, я тогда весил 49 кг. Признали годным, сказали, что пойду на фронт добровольцем. Привезли в Нерехту на пересыльный пункт, через два часа поездом отправили в Муром, где 3 месяца проучился на минометчика. Нас таких учеников было две роты. Кормежка была жуть. Выдали нам котелки из черного железа. В них нальют по литру похлебки из немолотой пшеницы, да плеснут пару ложек пюре из мороженого картофеля. Вот и вся еда. Из дому, бывало, мать пришлет денег, так я ходил в какой-то домик возле уборной, там продавали пирожки. Не пирожки, одно название. Один раз я купил три пирожка. Два успел съесть, третий положил в шлем. Вот тут меня усек наш старшина. Татарская рожа! Взял мой шлем и стал меня им херачить по лицу. Такой был негодяй этот татарин. Заставлял нас не по одному разу перемывать пол в казарме. Скоблил доски ножом, проверял, есть вода на полу или нет. Мокрый пол!? Мойте еще раз. Перед отправкой на фронт мы отыгрались за все. Плевали ему в лицо. А лейтенант Калеков был. Тот еще. По оврагам гонял нас с минометами. Миномет-то больше меня весит. В гору еле-еле иду. Так он, ети его мать, выхватит пистолет и по башке стучит. Хотели его с татарином на пару из поезда выкинуть, да убрали их куда-то перед отправкой на фронт. С одной стороны был жестокий, а с другой.…  Приведет на базар к мешочникам, приценится ко всему. Командует:

- Кто курит? Два шага вперед. Первый пошел. Давай кисет.

- В строй.

- Следующий.

- Кто семечек?

- Два шага вперед. Давай карман.

Торгаши видят, что командир командует, накладывают.

- Взвод стройся. Смирно. Левое плечо вперед. Шагом марш.

Бабы-то орать:

- Так ты что ж делаешь-то гад?

- Да как что? Нам ведь не дают. Ребятишки-то, ведь такие же, как ваши сыновья. Курить хотят.

- Песню запевай.

Мерзли страшно. Одежонка плохонькая. Кому бушлат дадут, кому шинель в крови. Казарма была из фанеры, между листами насыпан шлак. Отопления не было. Между нар стояла бочка, в ней жгли торф. Казарма огромная - на 300 человек. Особенно холодно было спать наверху. На нижних нарах хоть матрасы были, а на верхних одни доски. Под себя бушлат, да сверху чем-нибудь прикроешься. Портянки засунешь под рубаху, чтоб высохли. Да тяжко, чего тут говорить.

Помню еще Шапырина из Ярославля. Мне выдали настоящую винтовку, а ему дали деревянный макет с железным штыком. Так вот этот Шапырин аж заплакал от обиды. Мне же одна морока с этой винтовкой. Приказали ему отдать, а мне вручили макет. Да забирай, пожалуйста. Какие мы были солдаты? Детки. Отдал ему.

- Отдал?

- Помогай теперь чистить ее.

Ведь приказывал мне (он был у нас командир отделения). Такой-то пидарасик. И командир!

К апрелю месяцу нам на смену пришло пополнение из Марийской ССР. У каждого сидор с сухарями и три пары лаптей. Шапырин тут же привязался к одному длинному из новобранцев по фамилии Марусин. Хотел видать «подхарчиться». Тот здоровый был чудак, взял да и харкнул Шапырину в рожу. Да так смачно харкнул, что потекло. Дали парню трое суток гауптвахты. Марийцы сказали Шапырину: «Если ты нам попадешься в эшелоне, тебе не жить».

По дороге на фронт помню ночную остановку во Владимире. Сколько же на станции было солдат. Такая была неразбериха. Покормили, распихали опять по вагонам. Оттуда я попал под Ржев. Выгрузили черт знает где, в каком-то лесу. Пешком пошли к линии фронта. По дороге попали под бомбежку. Там меня «стукануло» глыбой мерзлой земли. Совсем рядом бомба разорвалась. Низко твари бомбят, ничего не боятся. В бедро как даст, думал не встану больше, аж потемнело в глазах. Однако молодой был, отлежался да пошел. Все ранения зажили потом, а этот удар даром не прошел. Еле хожу сейчас. Корсет вот купил. Правда, в нем летом жарко. Встаю, сажусь с помощью ремней. Видишь, ремень к кровати привязан. Надо же, как ударило.

В первом бою я бегал с 50-мм минометом на хребтине. Расколошматили немцы нас вдрызг. Командиров нет, порядка нет - какой-то бардак. Бой в лесу, ети твою мать. Перед атакой нас командиры построили, дали приказ: «Вперед по ракете». После этого мы их больше не видели. Пошла ракета, мы попёрли по снегу.

- Вперед, за Сталина.

Поначалу-то кричали за Сталина. Кричали, кричали. Было дело. Вот потом что-то перестали. «Побыркаешься» там, не захочешь кричать.

Нас, минометчиков, раскидали по разным местам, и больше я своих товарищей не видел. Поначалу командовал командир расчета, тоже пропал куда-то потом. Сидишь в яме, мину одну за другой в ствол. Миномет только вздрагивает. Пук-пук-пук. Видно как наши вперед бегут, и стреляешь в том направлении.

Чем день кончился? Осталось нас, наверное, процентов двадцать. Окопались. Немцев, конечно, немного постреляли, а вот наших приколотили целую кучу. С неделю мы там пробыли. И все время  гонят в атаку. Уж нет никого, а все успокоиться не могут. Давай, давай. Вперед. Опять красная ракета. Ети твою мать. Лес есть лес. Ничего не понятно. Стадо баранов. Командования нет!

Вот я вроде как у Конева был, а его ни разу не видал. Да что Конев, своего-то командира не видел.

Кто остался  жив, тех отвели на переформировку в Калинин. Там мне запомнился памятник Ленину. Его немцы пытались уронить танком. А у памятника внутри был стальной стержень. Весь в зазубринах, видимо они пытались его рубить. Ленин только согнулся. Так им видать и не хватило толку, что-либо сделать. Стены домов они еще расписали надписями по-своему.

Водили нас мыться в город за Волгу через деревянный мосток. Волга там совсем маленькая. Баня была хорошая, отлично помылись. Сменили нам всю одежду. Выдали чистое белье, новые бушлаты. Жить определили в немецких блиндажах. Спали на бумажных матрасах и подушках. Были даже одеяла, что-то вроде наших байковых. Так чего не жить! Там я встретил своего земляка из соседней деревни Антошку Шумилова. Они уже шли на посадку в эшелон. Он успел мне крикнуть: «До свидания, земеля. Больше не увидимся». - «Наверно. Прощай, родненький!»

- Как вы попали в штрафную роту?
- Да ни за что. Ты это в газете вычитал? За что я попал? Поставили у хлеборезки часовым, а друг из Костромы стоял у химсклада. Но я не крал!  А он не выдержал, забрался в хлеборезку. Там выковырял из батона мякиш, положил изюма, сахарку посыпал. Поели мы с ним. Утром пришел кладовщик. Все вроде заперто, а следы остались. Стали спрашивать часовых:

- У кого?

- У меня.

- Почему не стрелял? Тревогу не поднял?

- Побоялся попасть в избушку музыкального взвода. Он побежал в том направлении.

Построили роту, нас без ремней и нашивок поставили перед ними. Зачитали приказ - каждому по два года. Ему за воровство, а мне за то, что не препятствовал.

- Каким был состав вашей роты?
- Много было «тюремщиков». Они согласились воевать, их выпустили. Много было и таких как я, попавших туда за всякую ерунду.

- Кто командовал вашей штрафной ротой?
- Старший лейтенант. Построил нас, представился, зачитал нам приказ «Ни шагу назад». Хороший мужик был. К нему нормально относились.

- Потери большие были у штрафников?
- Конечно. Чего их жалеть. Вот чудной народ-то был. Сейчас бы их на митинги…

- Не задумывались тогда, почему такие большие потери?
Нет. Некогда было. Только в госпитале. Обсуждали, конечно, когда делать нечего. Верили мы, чудак, в ту власть-то.

- Как были одеты?
- Да так же. Только лычки ободрали.

- Вы сильно переживали тогда?
- Да особо не расстроился. А чего? Смерти-то ведь ждали. Что там, что тут - никакой разницы. Только вот в штрафной свои сзади с пулеметами. Видел я их, когда мимо шли. Типа нашей сегодняшней полиции.

- Как были вооружены?
- Обыкновенно. Мне дали карабин, он полегче. Я дохленький был для винтовки. Солдат херов. Вес 45 кг! Рукава шинели по локоть. Ботинки разные. Один такой, другой такой. Старшина кидает: «Бери, бери. Все равно убьют». Да все в крови засохшей…

- Сколько вы пробыли там?
- С месяц. Сначала отсиживались, помню. А потом погнали нас в атаку. Я получил шрапнелью в коленку. Вот и вся недолга. Да с месяц потом в санбате провалялся. Дали справку: «Искупил вину своей кровью».

За два года я только один раз ночевал под крышей в тепле - в штрафной роте мы один раз заночевали в деревенской баньке. Переходили с участка на участок, набрели на речушку. Вдоль нее стояло восемь деревенских бань, возле них солома лежит, дрова натасканы,  какая-то часть готовилась к помывке.  Один «тюремщик» говорит:  «Что мы будем опять на снегу спать? И лес какой-то херовый, жидкий. Давайте здесь заночуем»

Особо никто не возражать не стал. Разошлись по избушкам. Старший лейтенант в крайней устроился. В нашу баньку человек двадцать набралось. А тот «тюремщик» улегся под кутник и заявил: «Ребята, хватит нам в снегу спать. Никуда не уйдем. Сегодня мы будем в тепле спать. Пошли они все нахер».

Стали топить по-черному. Глаза дым ест, но никто не выходит. Тут прибегает какой-то молоденький лейтенант. Начал нам орать, чтоб уходили. Все молчок. Он выхватывает пистолет. Из-под кутника сразу автоматная очередь. Р-р-р-а-з..

Убил его. Такого-то молодого! Лейтенанта оттащили свои. Хотели они с нами поквитаться, да им видать запретили. А то постреляли бы друг дружку, а наступать было бы некому. Они на голом месте, а мы в укрытии. Тут еще чья возьмет. Хоть раз мы хорошо выспались, утром построились и двинули дальше.

Я тебе еще одно скажу. Нас, молодых, никто не обижал. Никогда. Старшие нас всегда сынками звали. Мы им отдавали водку, а они нам сахар. Однако я считаю, что много погибло из-за этих ста грамм. Он вместо ста грамм выпьет пятьсот. Тут уж понятно – море по колено. А вот чуреки спирт продавали за деньги. Те еще вояки. У них как одного убило, так сразу передают по цепи, сползаются, садятся кругом и молятся. Бывало, человек тридцать наберется. Все побросают, покидают. Трава не расти. Зимой они сползлись опять в очередной раз. Сидят, бормочут. Да видимо их корректировщик заметил. Сразу беглый огонь! Прямо в кучу попал снаряд. Все там остались. Помолились, мать ети! Отправили меня у этих чуреков, да и у остальных тоже, документы собирать. У каждого узбека или казаха внизу живота мешочек под шинелью. В нем молитвенник, деньги, документы. Целый вещевой мешок насобирал. А одного здорового заставили собирать их убитых в одно место. Ему на спине к ремню привязали веревку, и он зацепляет и тащит к воронке. Бродим по лесу, собираем. Окрикнули нас ребята. Их человек пятнадцать было, они копали блиндаж для кого-то из «товарищей» командиров. На метр вниз выкопали. Позвали нас покурить. Мы спустились к ним в яму, покурили, поболтали. Только мы с этим здоровым вылезли, им туда, чудак, прямым попаданием. Мы постояли, посмотрели и всех, кого насобирал этот здоровый, туда к ним покидали. Так ведь и гниют без документов. Пошли назад по лесу вдоль линии фронта. Я уснул прямо на ходу. Уперся рожей во что-то колючее и холодное. Ничего не понял спросонья. Глаза продрал. Борода убитого! Там навалили штабеля из мертвых. Метра два высотой, да, наверное, с полкилометра длиной. Припасено ети его мать. Понимаешь, напугался-то как? Это специальные бригады уже собирали.

Хорошо они по нам стреляли, чего говорить.

- Немцы хорошие были вояки?
- Хорошие, пока их к стенке не прижмут. Если уж видят, что уже конец, так сдаются. Видел, много их сдавалось. Вот сибиряки были хорошие вояки. Боялись их. Вот уж они не продадут  человека нихера. Татары у нас злые были. Хорошие ребята. Не то, что эти чуреки разные… Хохлы тоже херово воевали.

Немец - он ведь мужчина обстоятельный, в отличие от нас. Хода сообщения, смотровые щели у него для стрельбы. Все как полагается. Одеты они были с иголочки. Хоть и грязные как мы, но все добротно. Не то, что у нас все с дырами, да с кровью. Сапоги только у них херовые - кожаные. Голенище-то, чудак, широкое. Не до колена были как наши, а короткие - клином. У меня один ботинок как-то развалился. Думаю: «Сниму-ка я сапоги с этого». Стащил с убитого немца, одел. День проходил, да выбросил. В них снег набивается, а сушить негде. Спали-то на снегу, а то и прямо в воде. Под Великими Луками местность болотистая. Лапника подложишь, чтоб прямо в воде-то не лежать. Ночью одежда примерзнет, а утром самому не встать. Поутру отдирали от земли друг друга. Лежишь, орёшь: «Ребятишка! Помогите встать. Примерз, етить мать».

- Как на фронте кормили?
Кухня, помню, приехала. Мы еще не знаем, а уж с немецкой стороны орут: «Ванька, идите жрать. Вам привезли». Все видят суки. Это раньше лес был, а сейчас одни обрубки торчат метра по два, шестиствольный-то «Ванюша» все подравнял. Дали нам к кухне подойти. А котелков не было, выдирали из касок ремни, и туда наливали. Только, помню, мне повар положил каши рисовой с кусками сала. Я даже до ячейки не дошел,  как начал «Ванюша» стрелять, да со скрипом. Все пролил. Ничего не донес.Все размазал по окопу. Хоть плачь. Да вот мамы рядом нет, никто не пожалеет.

Давали сахар. Водку давали даже в бутылках! Не проверяли, на скольких берешь. Ездовому насрать, ему не на продажу. Ему бы назад быстрее. Вот ребята и наберут водки-то. Проверять некому.

- То есть каску использовали только для еды?
- Все время носил. От еды оботрешь травой, и носишь, чудак. Нельзя без каски. А вот штык я бросил. Куда его на хер.  Тяжелый, с килограмм, наверное. И так штаны-то не держатся.

- С разведкой не сталкивались?
- Да как. И у нас бывали. Ползали заразы. Убивали их, если попадем. Ползет по-пластунски.  Вырежут боевое охранение и к нам. Бесшумно ведь все делают черти. И наши группы ходили через нас, когда мы в обороне сидели. Вот чтоб обратно приходили, не видел. Бывает, посидят, покурим вместе. Тоже незавидная ведь работа.

- Переживают перед поиском?
- Да нет. Спокойные. Человек пять в маскхалатах. Автоматы у них. Тихонько уходят.

- Танки были на вашем участке?
Было. До черта. Летит на скорости, ничего не видит. Никого не щадит, своих и чужих задавит. Потом смотришь, стоят битые да горелые. Вот немецких танков не видел, не буду врать.

- Цель видно, когда стреляешь из пулемета?
- В щель-то? Да когда как. И по вспышкам стреляли. В лесу-то ведь не всегда его увидишь.

- Как оцениваете результаты стрельбы?
- Я? Попадал я или нет? А как же. Видно как валятся, когда плотно-то идут. Да даже если и по одному.

- Много было перекосов?
- Обязательно. Это -  мать бы ети. У немца тарахтит, не остановишь, а у нас эта лента. Как вот веретено на конус, лента-то сырая. Сначала ленту толкаешь, потом патрон вставляешь. А если перекос, стрелять не будет. Много было задержек. Да закипает то и дело. Перегреешь, так плевать начнет.

- Женщины были в вашей роте?
- Были. Медсестры.

- Раненых могли вытащить?
- Были ловкие. Смотришь худенькая, а волочит на палатке. Сам видел, как тащит раненого. До укрытия дотащит, обработает. Потом его забирают.

- Дежурный вопрос. Не болели на фронте простудой?
- Нет! Никто. Мы уж спрашивали в госпитале по этому поводу, мол, почему не болеем. У нас врач хороший был, дедушка. Он присядет, начнет объяснять: «Потому что, ребятишки, когда у человека ситуация связанная с постоянной опасностью, организм приспосабливается». Все время в страхе. Чего тут говорить.

- Как мылись, стирались на фронте?
- Да никак. Гадили-то прямо в окопе. А как ты хотел? Выйдешь, тебя не будет больше. Зад палочкой или снегом подтирали. А то и вообще никак!

А вшей сколько было. Ух. «Кухня-вошебойка» приедет. Встают в очередь к ней. Верь не верь, у всех до мяса объедено на шивороте и на других интересных местах. Начнут одежонку над костром трясти.  Так ведь трещат. Столько их. А в госпитале чуть не замыли меня до смерти. Помоет меня санитарка. Утром врач говорит: «Смотри, какие вши длинные и черные». Опять моют меня. В бинтах эти твари жили.

- Власовцев видели?
- У нас вернулся один судиславский, так он у Власова во 2-й Ударной армии был. Говорил, что привели их прямо к немцам, но он в тот же день удрал. Я и сам с неделю в окружении бродил. Отрезали нас целым отделением. Куда ни сунемся, везде бьют. Через неделю чудом вышли.

- Трофеи были у вас на фронте?
- Протягивал мне поляк часы. Знает, что штамповка. Говно, а не часы. Ножи были ещё немецкие, вот пистолетов что-то не припомню.

- Что за поляк?
- Под Великими Луками я уже был пулеметчиком. Как получилось? Из минометчиков нас осталось двое. Какие уж тут к черту минометы? Мы сидели в окопах в поле, а немцы на опушке леса. Меня сначала поставили подносчиком патронов к пулемету.  Нас двое было подносчиков.

Повадился один по нам бить с дерева. Меткий гаденыш. И главное - не видно его. Первого и второго номера по очереди убил в лоб. Бил нас в смотровую щель пулемета. А она всего 6x8 мм. Поставили и меня за пулемет. Стал первым номером в расчете. Вторые номера менялись постоянно. Не помню никого.

Потом наверху опять наступать надумали. Передают по цепи: «Красная ракета – сигнал к атаке».  По пашне побежали, вдруг сбоку начали колотить. Не видим откуда. Опять поднялись, опять бьют.

Я в воронку упал с пулеметом, да еще один солдат ко мне приблудился. Он из соседней роты был, по-моему.  Подбегает лейтенант.

- Вы чего разлеглись? Вперед. В атаку.

- Я не могу бросить пулемет, потому что за него расписался.

- Встать погань! Застрелю. Пошли оба.

Бросил, чудак, пулемет. Побежали с соседом вперед, проскочили линию немецких окопов. Куда дальше? Что делать? Кто скажет? Хотели в воронку опять залечь, а оттуда выскакивает здоровый немец. Здоровый мужик. Ростом раза в два больше меня, да весом килограмм под сто. Предлагает часы. Ложится брюхом на край воронки. Руки поднял вверх.

- Рус, не стреляй. Я не немец. Я полак.

Мог бы нас убить. Автомат, с прямой ручкой, перед собой бросил. Планшетка на заднице, шинель хорошая ворсистая. Повели его, да не довели. Бродили, бродили. Да тут снег еще повалил. Надоело. Этот говорит мне: «Слушай, хули ли мы с ним таскаться будем? Давай я отстану, да шлепну его». Мне уже было наплевать, сил не было никаких. Я, по-моему, даже ничего ему не сказал. А поляк видать догадался. Только услышал, как затвор клацнул, сразу меня за глотку схватил. Стоит, мной прикрывается. Я повалился вниз, он на меня. Этот с карабина его и подстрелил.

Только планшетку сняли. Пришли в лес. Там стояли какие-то командиры. Глазки у них загорелись.

- Где взяли? Где он?

- Да как где. Тут такое дело…

- Это был офицер?
- Офицер. Да оказалось большой. Нас в оборот. Еле отделались, пришлось мотать из леса. Присрались к нам. Потом в окопах уже был разговор, что нас представили к награде.

- Наградили?
- Нет. У меня вообще фронтовых наград нет. Вот ты говоришь "герои". Сколько у нас их поубивало. А кто их видел? Никто ничего не знал. Командиры ведь не приходили. Некому сказать. Послушай меня. Вот я хоть про себя, хоть про других скажу. Мы из начальства никого не видели. С нас спрашивали одно – вперед, только вперед. Про награды нас никто не спросил. Вон у нас один в "Сельхозтехнике" пришел весь в наградах. Спрашиваю его: «Где хоть ты столько нахватал, наград-то?». Молчит. Один раз ляпнул: «Я косил врагов из ручного пулемета». – «Из какого пулемета? Я тоже пулеметчиком был». Сразу затих и молчит. А он ведь после меня ушел, в 44-м.

Второй раз меня ранило 1 марта 1944 года. Снега тогда много было. Мы на бугре в окопах. Внизу речушка, за ней тоже на бугре, немцы. Между нами метров двести.

Я сидел у пулемета в ячейке. По окопу передали: «Солодов. К командиру. Надо ему бушлат из ячейки принести». Как не пойдешь?

- Почему именно Солодов?
- Мы были с ним в хороших отношениях. Все чуреки были ведь. Русских-то мало.

Взял бушлат у них. Рассвело уже. Побежал, согнувшись за бруствером. Немного я не дошел до своего «Максимки». Вспышки не видел. Обожгло и отбросило в сторону. Кстати не больно было. А ведь разрывная, пол ляжки разворотило. Говорю узбекам: «Перевяжите меня». А я до этого момента перевязал одного дедушку узбека. Думал, что найду пакет потом. А хер вам. Не дают, говорят:

- Давай своя пакет.

- Я вчера вашего же перевязывал!

- Не дадим. Своя пакет давай. Перевяжем.

Пролежал так до вечера. Ватные штаны были на мне. Маскхалат белый. И затащило в рану туда всякой дряни. Вечером санитар пришел, затянул рану поверх ватника. Когда стемнело, к болотине утащил меня. Три собаки на волокушах от «максима» переправили через болото к землянке. Трое суток пролежал, никого нет. Думал: «Ну, все. Издыхаю».  Потом приехал ЗИС-5. Отвезли в полевой. Большущая палатка. Натоплено, жарко. Мне уж невмоготу. Опухоль до паха дошла. Тут на мое счастье комиссия приехала из Москвы. Сразу шесть человек на операцию. Меня седьмым. Три операции перенес  - мясо гнилое вырезали. И так до сих пор.

Потом зарубцевалось, конечно. В Челябинск отправили уже. Там перевязывали через два дня в третий. Было 14 на 28 сантиметров голое мясо. Осколок кости удалили. Каждые два дня какую-то желтую марлю кладут на мясо. Каждой ниточкой она прилипнет. Потом как дернут. Нет, сначала скажут: «Сынка, давай-ка в туалет сходим» - «Да я вроде не хочу». Рванет эту марлю – искры из глаз. И обосрешься и обоссышься. Вышибало из памяти от боли. Потом парафин стали делать. Капали из кастрюли. Так сразу в течение двух месяце все зарубцевалось.

Госпиталь был в барской усадьбе - красивый особняк в лесу. В моей палате было 10 человек. Туалеты настоящие, с водяным сливом. Пить приносили санитары в банках от американской тушенки. А один чурек додумался - срать пойдет, хвать банку и в туалет. Дела сделает, кружку назад ставит. Один ходячий, помню, он рыжий был, высмотрел это дело. Разодрались мы между собой. Все летело: костыли, банки, стулья. Додумался тоже, задницу подмоет и ставит в середку .

Когда выписался, провожатого не дали, посадили с костылями на поезд до Москвы. Вышел на Казанском вокзале, стою оглядываюсь, надо переходить на Ярославский. Пять часов утра. Август месяц. Дышится легко. Ни машин, ни людей. Живому все хорошо. На Ярославском вокзале сунулся в комнату для инвалидов в подвале. Ой, чудак, а там забито всё. Стонут, стонут. Ой, да раненые. У одного вся голова забинтована, его провожатая кормит ложкой, не попадает,  он башкой машет, мол, не надо-не надо. Мычит чего-то. Ну их к черту.

Ладно, посадили до Костромы. Там куда? 44-й год. Все как вымерло. Уговорил ездового мужичка за пять сухарей на телеге до Сенной площади подкинуть. Стал на рынке искать судиславских, ведь до Судиславля пятьдесят километров на костылях не пойдешь. Ходил, искал. Нашел двух  бабенок, они возили госпоставку в город на элеватор. До Ясенево доехал с ними.

- Как встретили?
- Воем. Вся деревня плакала.

Хотел я тебе про нашу сегодняшнюю власть сказать, да ты ко мне за другой надобностью пришел. В газету буду письмо писать.

Сейчас нас, ветеранов, осталось восемь человек в районе. А теперь им, побежденным, и жизнь хорошая, и все блага. А победителям – «коку-маку»!

#6 vitaly_cn

vitaly_cn

Отправлено 28 January 2013 - 17:35

Жаль что мало такого материала публикуют.

#7 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 17:48

Пимкин Иван Федорович

Я родился в 1925 году в хуторе Советский Калачевского района. Сейчас этот хутор затоплен в связи со строительством Волго-Донского канала, а люди в разные места переселились, кому где было выгодней. Там я окончил 7 классов, потом пошел в среднюю школу, она только в Калаче на весь район была. Это уже был 40-ой год. 8-ой класс я здесь окончил, в 9-й перешел в 41 году. Война уже шла. Учителей-мужчин в основном забрали в армию, их мало осталось. Да и учеба стала такая, кто как…молодежь же – всякое бывает: кто курить, кто в карты играть. Я у отца с матерью был один. Папу, как война началась, забрали в армию в июле 41года, и мать одна осталась в селе. А я думаю, что здесь дурака валять. Приехал я домой и говорю: «Ма, я наверное брошу. Ну какой смысл мне учиться? Все равно я уже не кончу этот 9-й класс, а только расход лишний, надо же квартиру снимать, платить за нее, надо продукты. Поэтому лучше я брошу, приеду домой и с тобой будем».

В 41 году в колхозе урожай был хороший. Знакомый был директором МТС, он спрашивает: «Вань, ты чё делаешь?» – Я говорю, что сейчас ничего. – «А нам нужны учетчики, от комбайнов зерно принимать, чтоб определить, сколько комбайнеру платить, сколько он скосил».

Я стал работать там. А работать кому? Мужчин забрали всех, а остались дети как я, даже моложе, и женщины. Вот и вся рабсила, а техники тогда никакой не было, быки и все. У председателя колхоза только лошади были. Днем от комбайнов зерно принимаю, а ночью надо зерно сдавать. Нагружаем 6-8 подвод по 6-8 центнеров и везем в заготзерно, примерно километров семь до него. На быках пока доедим, часов 12 уже, надо же их разгружать – опять все это руками. Мешки насыпаем, а женщины таскают, и я им помогаю. Пока разгрузим, поехали назад. Хорошо, что быки привычные были, первого пустишь, и он пошел, мы спим, а остальные быки следом идут. К утру приезжаем в село, а там уже и солнце на восходе. Только немного задремал, и снова начинается работа. Вот так и работали.

У меня знакомые были в нашем почтовом отделении, они предложили: «Вань, приходи к нам работать  в связь, телефонистом или монтером?» А я говорю: «Разве сумею?» – «Да ребята тут есть, они тебя подучат, а потом будешь работать». Стал я в связи работать в 41 году зимой. Потом лето, весна 42 года. В июле немец сюда уже подошел к Дону. Тут все стали эвакуировать или ликвидировать, и в колхозе у нас всю аппаратуру связи ликвидировали, остался у нас только простой полевой коммутатор, а трансляции, усилители – все поснимали и позабрали. Как раз и воинские части подошли.

Здесь в Камышах был командный пункт 62-ой Армии. Когда они пришли, там уже гражданских никого не было, мы только втроем ребята остались, они нас оставили. А потом уже когда немец стал прорываться, они собрались, и воинская часть ушла, а нам и говорят: «Ну, идите по домам».

В августе к нам пришел немец, и пробыл у нас два месяца и 22 дня. Тут уже нас пацанов, заставляли работать, кого где. То на железной дороге отправляли в Сталинград снаряжение, и боеприпасы. Ночью наши кукурузники прилетали - У-2. Он подлетает, мотор выключает, потом бросит ракету, и пока она светится сбрасывает бомбы. Только две или три – мало конечно. Так наши бомбили эшелоны, а немцы говорили так: «Иван русский хитрый! Прилетит, встанет, молчит, поглядит, а потом бомбить начинает».

В ноябре нас человек 15 ребят немцы забрали, выдали нам косы. Мы косили в семи километрах от своего села – под Тихоновкой были посевы неубранные. А у немцев лошадей много, а кормить нечем. Вот нас утром отправили по два человека на телегу. А ездили на телегах военнопленные из Средней Азии в основном. Мы садимся и поехали, накосим, наложим ему, он поедет, выгрузит и возвращается, а пока ездит, второй раз накосим, и к вечеру домой.

Как раз это было 22 ноября, воскресенье, уже холодновато было. День такой солнечный, хороший. Слышим со стороны Бузиновки, с юга, артиллерийская стрельба какая-то. Подумали, немцы там занимаются, а вечером смотрим – наш узбек, молодой парень, с двумя монголками, прискакал к нам, аж лошади в мыле! Что такое? – «Русские наступают» - «Как так?» – «Да, это стреляли танки, шли сюда!» Они врасплох там немцев захватили. Пленные не знают куда деваться. Нам куда идти, тоже не знаем, стреляют кругом, мало ли… Да, и холодно, а у них была там будка соломой обложенная и печурка там. Пленные там сидели, а нам некуда спрятаться. Недалеко было две скирды соломы. Я говорю: «Давайте, ребята, норы выкапывать и туда залезем и забивайте снаружи, чтоб тепло сохранить». Одеты были в сапогах, в ботинках и фуфайках.

Вот так и переночевали, а наутро пленные на повозке поехали в сторону Ляпичево. А мы там остались. У нас ни пить, ни есть, ничего нету. Еще одну ночь там переночевали. Ну что делать? Пошли домой, а тут стрельба как раз. Я говорю: «Кто его знает, ребят, сейчас пойдем домой и попадем на нейтральную, а там кто знает, где немцы, где наши. Эти оттуда, а те отсюда и побьют нас». Еще ночь переночевали. Пленные же уехали, и у нас будка осталась. В этой будке затопили печку и уснули, а будка возьми и загорись. Труба накалилась и солома схватилась. Кто-то проснулся, и спасибо выскочить успели – ни ожогов, ничего. Будка наша сгорела. Делать нечего, пойдем домой, что будет то и будет.

Идем с косами же, нас 15 человек. Недалеко была грейдерная дорога на Сталинград и сюда на Ляпичево. Смотрим, машина едет, а там солдаты наши. Все! Наши! Лейтенант нам кричит: «Стой! Вы откуда такие вояки?» Кто в слезы…Мы три дня же ничего не ели. Он нам говорит: «Идите сюда, ребята, вот видите повозок много, давайте по трофеям, там и хлеб, и колбаса попадется». Они же все побросали, и немцы, и румыны – все свои телеги, лишь бы ноги унести. Мы пошли, кто чего нашел. Перекусили. Добирались до дому. Матеря в слезы – три дня детей нету.

В село только зашли – нас сразу цап, и в особый отдел. Откуда, чего, где были? Рассказали все – «Ну идите по домам!» 22 ноября нас освободили, а 3 декабря меня забрали в армию. Забрали всех, кто 25 года – в военкомат и в армию. Нам было по 17 лет. Тут в Калаче собрали всех с ближних районов, которые освободили, 25-й год: Калачевский, Суровикинский, Нижнечирский, Клетский, Серафимовичевский. Нас сколько набралось 25 года, всех позабрали. Я попал в 21-й отдельный лыжный истребительный батальон 21 армии – Чистяков командующий был.

Зима, январь наступил, холодно, землянки вырыли вдоль речки, в балках, утеплили их как-то. Там нас учить стали. Кто успел из винтовки стрельнуть, а кто и нет. Собрали нас и в наступление.

После того как танки замкнули кольцо, немец был в Мариновке, это от нас семь километров, так он рванул аж до Карповки, обратно к Сталинграду. Мы пока на радостях, туда-сюда, немец вернулся и опять закрепился в Мариновке, и тут его выбивали с ноября по январь, числа только 10-го его сбили. Сколько тут народу положили! Место было такое... Это сейчас уже лесополос насажали, а тогда ведь ни кустика, ничего, голая степь. Тем более с Мариновки оттуда возвышенность, и ему оттуда все видно, весь передний край, а отсюда попробуй наступать, по снегу тем более. Снег в 42 году был большой, морозы крепкие. Вот и попробуй наступать. Пошли мы и стали освобождать: Мариновка, Прудбой, Карповка, а недалеко от Карповки был питомник (выращивали саженцы для лесополос).

Пошли мы наступать, нас рота была таких молокососов 100 человек – 17-летних пацанов. В ночь в наступление выдали нам сухой паек, наркомовскую водку по 100 грамм, а нам 17 лет, мы еще не знали вкуса этой водки, это сейчас и курить умеем.

Я командир отделения был. Ребята все собрались – «Что будем делать?» А старослужащие все кричат: «Давай, водку на сахар меняем, или на табак!» Не, я говорю, ни на что менять мы не будем. Валентин (мы вместе учились) говорит: «Складывай все в мешок, в ночь в наступление идти, черт его знает, что будет! А то ранят, замерзать будешь, может и придется насильно глоток выпить». Так и сделали.

- Как вас обмундировали?
- Обмундировали хорошо. Нам выдали валенки новые, теплое белье, ватные брюки, гимнастерку, фуфайку. Тогда не шинели выдали, а бушлаты. Подшлемник, шапка-ушанка, рукавицы меховые, в общем, одели нас хорошо.

- А оружие?
- Винтовка. Тогда еще были старые образца 1800 какого-то года. Длинные, хорошие, потому что сделаны были в мирное время. А в военное время – пальцем об затвор можно было поцарапаться. Неважно делали, но все равно стреляли же. Автоматов тогда было очень мало. Были ППШ. Были 10-зарядные винтовки СВТ, но это не каждому давали, и потом они капризные: как чуть песок попадет – наперекос патроны.

В общем, пошли мы в наступление – это примерно где станция Воропоново. Когда в Волгоград едешь, не доезжая Максима Горького, есть переезд, а от него влево железная дорога идет на Гумрак. Мы вот на нее и наступали. Вышли, а что ж – пацаны, кто знает как вперед? Книжки-то читали: Чапаев вперед и мы вперед! Прошли мы, а немец оттуда как нас встретил, и мы залегли. Снег же, больше некуда ложиться, ни окопов, ничего же не было, хорошо хоть снег глубокий.

Лежим, и я услышал, что кто-то вскрикнул. Я комвзвода говорю: «Это Сашка закричал». Он: «Ну, подожди, видишь какая стрельба, куда ты пойдешь сейчас? Тебя еще ранят! Подожди, немножко притихнет». Притихло, я полез. Взводный говорит: «Ты только когда оттуда будешь лезть, возьми еще раненых четыре человека, а то как бы они не заблудились, к немцам не уползли, ночь же. А возвращаться будешь, захвати лотка два мин (для ротных минометов 50 миллиметровых). – «Ну, ладно». Я полез туда, а ведь это же не пешком идти, снег по колено. Пока долез, час или два прошло, как его ранило. «Ну как ты?» - спрашиваю. Сашка говорит: «Да, чую, ранило не сильно, но полежал немного и чувствую, что замерзаю». Ну что делать…Давай! Я маленький был ростом, а он высокий и тонкий такой. – «Давай, цепляйся мне за шею сзади и полезем».  Я проваливаюсь, а он коленями тянется по снегу. Дотянул его, этих четверых взяли и пошли назад. Вдруг началась такая стрельба. Ночь, трассирующие пули, кругом все сверкает. Он мне говорит: «Вань, давай полежим, а то не дай бог тебя ранит, и что мы тогда…вообще замерзнем!»

Полежали немного, притихло вроде. Еще немного прошли, он сам попробовал ползти, он же разогрелся. Он идет, на винтовку упирается, и меня за шею держит, а мне уже легче, и так потихоньку дошли. В первой же землянке открываем – там  хорошо,  печка. И там сидит тоже наш, вместе учились. – «Ой, да вы откуда?» - «Да вот так и так…» Там сделаны были нары – кругляк деревянный, ни соломы, ни матрасов никаких нет, времянка – ну хоть так, хоть в тепле. Говорит, вот у меня кипяток есть, а сахару нету. – «Да хоть кипятку давай!»

Побыли там, я говорю: «Я с вами погрелся, а теперь надо мне идти за минами, да идти воевать!» Нашел мины, взял и иду назад. Опять поднялась стрельба впереди. Я смотрю машина стоит. В степи их много было брошенных, горючего у немцев не было. Смотрю, за машиной народ там крутится – я туда, а там мужчины все пожилые: «Куда тебя черти несут? Ты видишь, какая стрельба! Давай сюда за машину – перестанет немножко – пойдем!» Немного стихло, я говорю: «Пошел я, а вы как хотите». – «Ну подожди и мы с тобой пойдем». Пошли, нас человек восемь собралось. Смотрим, кто-то на лошади скачет оттуда: «Стой ребята, вы откуда?» Я говорю: «Из 21-го истребительного». –  «Ребята, до землянки идите, и ложитесь, дальше не ходите! Батальон наш погиб весь, а меня конь вынес!» Комбат это, оказывается, наш был. Мы за землянкой залегли, а ни справа, ни слева никого не видно. Вот мы восьмером так и воюем, смотрим, немцы сюда идут. Снег, луна взошла и видно. – «Что будем делать?» Я говорю: «Будем стрелять!» - «Куда ж?»

Вот сейчас я думаю: смотри что значит страх! Они взрослые солдаты вроде. Вроде бы им подсказывать, что надо делать, а они у меня спрашивают, у семнадцатилетнего пацана. Я говорю: «Стреляйте! Давайте цельтесь вдвоем в одного, кто-то да попадет!» Лишь бы стрельба была. Они залягут – их там немного немцев-то!» На самом деле так и получилось. До утра мы долежали, холод же, а кухни нет, сухой паек только – сухари. Я говорю товарищу одному (он 1916 года, сталинградский): «Знаешь чего, полезем где ребята наши, если немцы их не покурочили, то у Валентина есть вещмешок, а в нем и хлеб, и колбаса, и водка есть». Полезли. Танк недалеко прошел и колея от него, и вот мы по ней поползли, и не долезли всего метров семьдесят. Они как лежали лицом к железной дороге, так они и лежат. Как рассыпанные вдоль были. Только мы высунулись, а немец  как с крупнокалиберного пулемета дал. Товарищ мой говорит: «Давай-ка назад, а то немец нам тут и выпить, и закусить даст». Мы задом-задом и уползли обратно, ничего у нас не получилось. Но факт тот, что мы видели их – нашу роту.

Получилось так, рассказывали потом. Мы же пацаны – вперед и вперед, а он правей, немец нажал, а там дивизия получили пополнение из Средней Азии. Мороз, а они к холоду же не привыкли, и они отошли. Немцы по тылу прошел сюда, и спереди немцы, и те сзади, а наши ничего и не знали, кто их побил…

Дальше пошли по балкам за немцем. Вошли в Сталинград в январе, и нас уже осталось от этой роты человек девять и командир взвода. Привели нас – вот передний край, и все. Как раз метель поднялась, не знаем, кто справа, кто слева. Мне он говорит: «Иван, сходи хоть узнай, кто там у нас слева?» Я пошел и нашел блиндаж, зашел: «Кто?» – «Да вот такой полк» - «Сколько вас тут?» – «Нас тут 11 человек!» – «А вы кто?» – «А мы вот кто!» – «А вас сколько?» – «А нас девять». Вот и весь передний край.

Рассвело. А в Сталинграде какая война была – немец через 100-150 метров, а если в домах, то на первом этаже мы, а на втором они, или наоборот. Утром метель прекратилась. В блиндаже ступенек 15 вниз было. Немцы близко, интересно же, воюют пацаны, интересно кто попадет, кто нет. У меня как-то хорошо стало получаться. Вход в блиндаж был их досок сделан, я доску выбил одну, как раз лицом к фронту, напротив как раз ДЗОТ немецкий – метров 200 или поменьше. Немцев, похоже, никто не трогал до этого что ли – утром прям бегом бегут, не ползут даже.

Как-то ловко у меня стало получаться: я прицелюсь – и он брык и всё. Ребята больше никто не стали стрелять: «Давай! У тебя хорошо получается!» Я замерзну, спущусь погреться, а они уже кричат: «Иди скорей, вылез!» Я за одно утро по 11 немцам попал. Один вылез, артиллерийский наблюдательный пункт был, со стереотрубой вылез в амбразуру, а я раз стрельнул – ничего не получается, второй раз – ничего. Говорю, немецкая винтовка у кого есть? Смотрю, один узбек лезет, вперед винтовкой, а самого не видно. Я цоп у него винтовку, он аж испугался. Я: «Подожди!» Из винтовки этой немецкой, а они хорошие были, пристрелянные. Я приложился – раз – и в стереотрубу: он брык головой на амбразуру, а стереотруба вниз кувырком покатилась. Есть! Наблюдателя сбили.

Слышу через некоторое время (мы там сидим разговариваем) – выстрелы из пушки и снаряд идет, а мы уже вроде как и привыкли, говорим: «Да это не наш, это пролетел». Он на самом деле пролетел метров 30 и разорвался. Оттуда осколок пробил с той стороны доску и мне в плечо правое, я кубарем вниз скатился. Глянули, а у меня бушлат разорван. Бушлат сняли, фуфайка смотрю, а там поменьше. Потом гимнастерку сняли, а там совсем меньше. Хорошо, что осколок сначала пробил доску, уже ослаб и потом уже только меня вдарил меня – не прям в плечевой сустав, а косо и только вырвал мне немного, а кость не задел. А если б прямо – то он мог и руку мне вырвать. Меня перевязали. Это было 21 января 43 года. Меня на командный пункт. Ожидай, вот кухня придет, тогда с ней уедешь в медсанбат.

Я там жду и смотрю мой друг, которого я вытягивал, приехал с этой кухней. Да все, говорит, выздоровел. – «А ты чё?» - «А меня сегодня ранило». Переночевали с ним, а на утро с кухней я уехал, а он пошел в часть. Как раз 2 февраля кончилось все – немцы сдались.

С медсанбата дивизии, и нас кто выздоровел, в дивизию уже прислали. А в нашу часть я не попал. А они как кончили группировку эту, они опять ухали в хутор Советский, где формировались. Меня направили в полковую разведку.

Зимой же негде было ночь переночевать, ни зданий, ничего нет. Так мы первое время на вокзале Сталинградском, там грузовые склады сбоку, а они остались целы, только без окон. Мы там печку поставили, трубу вывели. Дров было много – развалин до черта. Сюда как раз к универмагу центральному, где Сталин-то стоял, тут раньше гвоздильный завод был, а напротив через улицу кафе было тогда 3-4-этажное до войны. И немцы от завода до развалин выложили стену примерно в метр толщиной кирпичом и оставили проход, может, метра полтора в сторону вокзала, а остальная стена Универмаг отсюда загородила, тут же Паулюс был.

Через некоторое время нас перевели к Красным казармам, там частный сектор раньше был, и там кое-какие домишки еще уцелели, без окон, без дверей. Окна позабили досками, бочку тоже поставили, и вся дивизия там располагалась. А улица была перед Красными казармами, если со стороны железной дороги идти, асфальтированная широкая улица, так она была перегорожена вся немецкими могилами. Как они этот асфальт долбили или как, не знаю… Крест деревянный из кругляка и каска на каждой могилке. А так навалено этих трупов немецких было кучами! Куда в развалины не зайдешь, там лежат, трупов тьма!

Потом нас перевели в поселок до Разгуляевки. А там балка большущая идет от Царицы, и в ней немецкие блиндажи. Они были сделаны капитально, и мы в них жили январь, феврали и половину марта. Там нас осталось-то нет ничего. Там не формировали. Осталось во взводе разведки полковой человек 11, и в ротах понемногу народа.

Там по трофеям лазили, и занятия были. Вот на занятия пойдем, где сейчас Ангарский, (там же ничего почти построек-то не было, это после войны полностью застроили). Немецкие пленные стягивали трупы, и в котлованы по 300-400 человек  закапывали. А от Кишечного туда вверх на подъем, и вот остановились ребята, которые их охраняют. Немцев, может, человек 100, а охранников 2-3 человека: куда им бежать?

Это только немцев так хоронили. Сейчас ведь никто не знает, где это, а сейчас разве сориентируешься, там же все позастроено. И тут перед Казармами эти немецкие могилки – их просто, наверное, сравняли и заасфальтировали, там они так под асфальтом и остались.

В марте как раз нашей дивизии присвоили гвардейское звание. Приезжали принимать представители, вручали знамя, гвардейскую присягу принимали на коленях вся дивизия во главе с командиром. Текст специальный тоже был… Я – гражданин Советского Союза … После знаки гвардейские вручили и потом через некоторое время нас в Гумраке погрузили в вагоны и в Тульскую область под Москву. Там есть крупная станция узловая, мы выгрузились и нас по селам распределили, и мы формироваться стали. Пополнение получили, зимнее обмундирование.

Паровозы раньше были на угле, закопченые, вот такие и мы были. Такие все были черные. Холод, мороз, а греться негде. Дров нету. Вот зажгут скаты от авто, а там же дым какой. Копоть! Не умываешься! А где там умываться на этом 40 градусном морозе. Там вот мы сформировались.

Наша часть летом 43 года в Воронежскую область уехали на машинах. Там офицеры и мы разведка с ними, как охрана, обследовать новое место и подготовить, а части пришли потом эшелонами. Вот мы тут в лесу – большие сосновые массивы там, сосны давнишние, не малолетки. Там мы по палатке построили и в лесу жили. Потом примерно через месяц приказ, а нашу 80 гвардейскую дивизию перевели в резерв верховного командования, пришел приказ и пешком мы пошли, а шли только ночью. Как ночь – так 35-40 км, в  полной боевой. Пришли опять на станцию под Тулой. Тут как раз началась Курская дуга. Нас в эшелон и погнали. До Косторной доехали, а он как начал бомбить. Ночью выгрузились в Новый потом Старый Оскол, и в лес за Старым Осколом. Наутро смотрим немецкие уже листовки: «А, сталинградские жулики, знаем, что по лесам скрываетесь!» О, была какая разведка. А мы занятия проводили, туда-сюда…

- Танками не обкатывали вас?
- Нет, не обкатывали. Под Харьковом неувязка случилась, мы туда. Дня 3-4 шли, подходим, а там вроде уже ликвидировали, и мы назад к Белгороду и Курску. Ходили вдоль фронта и избились до невозможности. Мы хоть в разведке были – у нас автомат,  лопатка, пара гранат, два диска и плащ-палатка. А вот минометчики, особенно батальонные, там плита, ствол и мины. А станковый пулемет, хоть там и семь человек на расчет, а все равно один ствол несет, другой этот станок, в эту дыру влезет…и попробуй вот так 35-40 км за ночь пройти.

- Противогазы не выбрасывали?
- Выбрасывали.

- А каски?
- Каски – не. А противогазы сразу повыбросили.

После уже мы вступили в бой, в районе Грайворон, Богодухов, Ахтырка, сюда вот в предместье Полтавы. Там меня второй раз ранило осколком мины в обе ноги.  Я около траншеи сидел, и в траншею брык – готов.

А тогда такие четвертушки были, телячьи вагоны, там никого нет: ни сопровождающих, ничего. Привезли нас в Курской области Красную Яругу (там сахарные заводы). Это меня в ноги ранило так одним осколком. Он насквозь прошел, мне все разрезали. В этой же одежде весь в крови, пока нас везли, пока в бане санобработку прошли, в школе на матрасы с соломой прямо на полу легли, и ночью как подняли крик: завелись черви и они там как начали…терпения нет никакого! Вызвали персонал и начали ночью делать перевязки – удалять этих червей. И как только сделают человеку перевязку,  он засыпает сразу как мертвый. Я месяца с два там побыл, и выписали меня.

Потом в 3-ю часть я попал. С этой частью в Киев приехали. В эту часть я попал около Житомира. Тут тогда бои были, Новоконстантинов, Староконстантинов, а потом  пошли Винницкая область… потом Днестр мы перешли без боя. Там такой мост понтонный. Пошли в наступление потихоньку на Станислав (Ивано-Франковск сейчас) уже западная Украина, форсировали речку, и меня там 3-й раз ранило. Опять госпиталь. Месяц я полежал в Чиркове, потом в Станислав меня, оттуда привезли в Донбасс.

Ранило пулей в левую ногу, только теперь с повреждением нерва. От Донецка 3 км, а там шахты, старые шахтерские помещения – 2-3 этажные дома, и госпиталь там. Потом стали ликвидировать наши госпитали. И вот кого куда… Я попал опять на санпоезд и повезли аж в Кутаиси (Грузия), там я недолго полежал меньше месяца, потом меня оттуда комиссовали и дали свидетельство, что к службе не пригоден, но с отсрочкой до переосвидетельствования через 4 месяца.

- В полковой разведке какие задачи ставились?
- Выявление огневых точек противника, наблюдение за передним краем, охота за языком, когда в обороне стоим.

- У вас были выходы за языком?
- У меня лично нет. Потому что я был мал ростом, но ребята ходили, там все-таки сила нужна.

- Чем были вооружены?
- Автоматы ППШ. Потом ППС вышли маленькие. ППШ они хорошие, только тоже грязи боятся, уход за ними нужен, а то перекос патрон бывает. Вот немецкий из грязи вынешь – стреляет. ППС легкий был, и магазин у него поменьше, и удобный.

- Как кормили на фронте?
- По-разному. В наступлении как-то все полегче – там трофеи, а в обороне бывали и перебои.

- Ленд-лизовское что было из еды?
- Американская колбаса в 4-х угольных банках, ручка откручивается.

- Как мыться, стираться удавалось?
- Ой, и не говори. Вшей было, знаешь сколько?! У меня была немецкая безрукавка, мех мягкий, хороший, теплый, так вот ее положишь, а она ходит, ворочается от вшей! Рубашку расстегнешь, под мышку залезешь, и оттуда сколько надо, столько и достанешь. А где там мыться, особенно зимой? Ни парилки, ничего нет. Разденемся, костер разведем и над костром вот так – тррррррр-трррррррр по швам. А там подпалило одежду где-то. Холодно же, особенно зимой, если есть какой-то домишко. Туда набьется народу, там где-то найдешь место, примостишься, только чуть загрезишься – как они начнут! Все! Терпения нет! Плюнешь, а на холод выйдешь опять, они замолкают. У нас командир роты был, он говорил: «Вот своя-то она как-то или привыкла или чего, а вот чужая залезет, так она как танк бороздит».

- Такого понятия как туалетная бумага не было?
- Да ну… Кто там голову об этом морочил? Откуда ее кто давал? Снег, трава, тряпки, если есть у кого в запасе. Откуда бумага? Ее таскать еще надо.

- 100 граммов выдавали?
- Да, каждое утро и зимой и летом, но только это на фронте, а на формировке нет.

- Что хранили в вещмешке?
- Полотенце, мыло, если есть, никаких зубных щеток не было, у кого может, рубашка или кальсоны запасные, или что еще… Когда сухой паек дают, хлеб, сухари или что еще…Котелок, ложка, кружка. У меня круглый был котелок… в Сталинграде мы под Гумраком наступали, а там военный был аэродром, и мы как-то с горы шли. А у меня котелок за вещмешок был привязанный. На горбу же, он торчит, так его весь просадили пулями. Потом когда вещмешок снял, кто-то сказал: «Ты чего носишь?»

- Как копали окопы?
- Лопаткой, в зависимости от того, как сложилось. Вот мы, допустим, на двоих копали окоп, подлиннее. С приступком, чтоб садиться обоим. А под Полтавой пошли в наступление, а мы в балке были. Немец минометный налет сделал, а было уже прохладно в августе и мы плащ-палатками накрылись. Она мина упала в бруствер и как сыпанула нам. Чуть вроде перестала стрельба, а никак не вылезешь, плащ-палатку засыпало с краю а там и дышать уже нечем, но повылезли. Я себе голову высунул, он себе, и сидим молчим – боимся спросить друг друга: Живой или нет? Потом он заворочался: «Ты живой?» – «Живой!» – «И я!» Ну, хорошо.

Бомбежки я раньше вроде не боялся. Один раз тоже под Полтавой я на КП был, и меня начальник разведки послал в тыл принести что-то с хозвзвода. Я пошел, а рядом сады, я хоть и бегом, а в сад забегаю, смотрю, самолеты немецкие разворачиваются и сюда. Я бегом, мне стало страшно, я боялся: Не дай бог убьет, а никто знать не будет. Чтоб сообщить хоть, а они уж вот. Эти одномоторные у них были – как сирену включит, смотрю, уже бросать будет. Я в окоп прям под яблоней. Чуть я полежал, смотрю, он уже сбросил бомбы. Меня из этого окопа как будто какая сила вытолкнула, метров 15 отбежал и во второй окоп прыг сходу. Уши заткнул – они так противно свистят. И что вы думаете? В тот окоп, где я раньше был, попала бомба. Так я с этих пор  бомбежку стал бояться. Вот и говорю: Значит, мне не судьба была умереть.

- В разведке боем не участвовали?
- Не, мы разведку боем не делали.

- Со штрафниками не встречались?
- Тоже нет.

- Про заградотряды что-нибудь слышали?
- Ну слышал. Он в дивизии был. Видел я их в дивизии так-то…а как они действовали, где и чего... Я не видел. Да ясное дело как. Они же следом идут. Всякий бегущий назад останавливается.

- Немецкие атаки как выглядели? Как в кино показывают?
- Я не попадал так, чтоб в обороне шла сильная атака на нас. В Западной Украине когда мы были в мае 44 года, как раз мы там получили пополнение, и не успели их переодеть, пошли в наступление. А немец дуванул с танками, и они кто сдались, кто убежали. Так я один раз только убегал. 18 лет мне было, я думал, что запалюсь. И что интересно, как ни оглянусь, я самый задний, никого нету! Потом уж как-то я догнал командира пулеметной роты с комбатом нашим – они с собой станковый пулемет тянут. Ну, давайте втроем, а тут уж недалеко и до леса. Вот до леса мы дотянули его и в этом лесу попадали – еле отдышались.

- Вас на танки десантом не сажали?
- Нет, десантом не был, как-то за Киевом было такое дело. Когда двигаемся, так танки идут. На танки заберемся, чтоб меньше пешком идти. А там же грязь, чернозем – невылазная грязь. Артиллеристы бедные. Лошади не тянут, все вручную! Грязь налипнет на колеса пушки, и лошади, и люди изнуренные.

- Как местное население вас встречало?
- Наши, украинцы – так тут более-менее, а вот на западе, там как-то не особенно с охотой. Вот придешь что-то спросить, а в ответ: «Ниц! Нема, пан! Герман все забрал! Трохи заложилось, товарищи пришлы да забралы!» У них чё ни спроси – все «ниц, нема»! Еще если ребята, лихачи какие, спрашивают: «Пан? Эта дорога по этой дороге?» – «Так-так, пан».

- Как награждали?
- У меня только медали: За оборону Сталинграда, За победу над Германией. Мне их некогда было зарабатывать. В декабре забрали, в январе ранило, в марте – в августе ранило, в сентябре – в ноябре опять ранило. Обычно-то кого награждают… Новые поступят – так их пока узнают, как, кто, а кто давно воюют– их уже все знают, и отношение к ним другое, и привыкли к ним, знают, что он может, что не может. А я три раза раненый за два года – каждый раз в новом коллективе. Госпиталь, чуть побуду, опять госпиталь.

- Как оцениваете своих командиров?
- Первого его еще под Сталинградом убило, он, похоже, не кадровый, а с института ему дали лейтенанта, командиром роты сделали. Перед наступлением он напился пьяный, вышел: «Вперееееед!» Тут шальная пуля прилетела и только шлеп – еще в наступление не ходили, а его убило. Вот тебе и командир. Командиры взвода были  хорошие. В 80-ой дивизии там отличные командиры были, и в 396-ой дивизии тоже.

- У вас не было впечатления, что воюем неграмотно, большие потери, тогда не разговаривали про это?
- Нет. Тем более у нас в 17-18 лет. Может, кто-то взрослые что-то понимали, думали, а мы-то чё – молодежь, о высоких материях, мы о них понятия не имели.

- К замполитам какое было отношение?
- Разное. У нас был замполит не особенно хороший. Как перед наступлением командир батальона распределяет, кто, где, как и чего - задачи ставит боевые. А замполит: «Ну комбат, я в тыл, организую снабжение, боепитание». Уж бывало все говорят: «У капитана этого (забыл уж как его звали) одна песня – как перед наступлением он - боепитание…»  Люди-то разные.

- С особистами не сталкивались?
- Нет.

- К вам бывшие пленные в часть не попадали, освобожденные?
- Нет.

- Женщины были на передовой?
- Медсанслужба полка, там женщины есть и мужчины. В ротах, батальонах там санинструктора тоже женщины. Относились к ним хорошо, а чего там?

- Вы согласны, что войну выиграла молодежь? Молодой организм легче переносил все тяготы и лишения.
- Это трудно сказать. 25-й год – 17-летние что они могли выиграть? По сути дела пацаны. 25-й у нас в конце 42-го года попал в армию, а до 42-го года, начиная с границы, кто вынес? Отступление до Сталинграда, на чью долю досталось? Не на нас!

- Гранатами пользовались?
- Да, лимонки и РГД были. У нас парень один был, а у немецких вот такая ручка и там они такого действия – у них такой колпачок… и вот ее кидает немец, она лежит шипит. Этот лихач хватает и назад. Она не сразу взрывается.

- Вы надеялись выжить или думали, что рано или поздно убьет?
- Перед наступлением каждый думал, выживу или нет, страх вроде какой-то, а когда идешь в атаку, забываешь обо всем! Уж я не знаю, как это и выразить: или звереешь, или что… только одно тебя заботит: смотри туда, стреляй туда, вперёд! Или некогда об этом думать. А после боя, кто останется живой, так вот смотришь, кого-то убило, уже снова так страшно становится! А в наступлении когда – так волосы шапку на голове поднимают.

- Что кричали в атаке?
- Ура. За Сталина у нас никогда не кричали. Мат хорошо помогал. Когда на Курской дуге в бой мы вступили. Немцы потом шутили так: «Что это за армия пришла? – Те кричат «Ура!», те кричат «За Сталина!» А это армия кричит: «В бога мать!» Что это за бога они вспоминают, секта что ли какая? (смеется)

- Ваше отношение к Сталину в то время, и потом изменилось?
- Я противник, между прочим, что хают Сталина. Кто его знает, что бы было, если б его не было. Я считаю, что он большую роль сыграл в Победе.

- С власовцами не сталкивались?
- Нет.

- Союзников немцев видели?
- Румын тут было очень много, а там в Каменец-Подольской или Винницкой области, с венгерской дивизией мы столкнулись. Они на велосипедах, у них пристроены держаки для винтовок.

- Как вы относились к немцам?
- Какое отношение? Убивать значит убивать. Мы нагляделись, что они делали. Поэтому жалости никакой во время войны не было.

- С пленными как поступали?
- Я их по сути, дальше там и не видел, а вот тут в Сталинграде они пачками шли и никто их никуда не сопровождал. – «Пан, Пан? Плен?» – «Идите, плен». Махнешь вот так, - «Идите вот сюда на Гумрак!» И они сами идут. Что их будешь стрелять что ли?

- Сразу после войны фронтовики награды не носили?
- Да, тогда как-то…да оно и при Брежневе еще не начали. Это вот только последнее время как-то стали, то Общество ветеранов…а тогда же не было ничего такого.

- Как узнали о Победе?
- Я уже дома был, там же в связи работал. У нас-то радио не было, из Сталинграда сразу: «Война окончилась!» Мы сразу всем раззвонили. А нас в селе было человек восемь инвалидов войны, и председатель сельпо тоже инвалид. Тогда водка же коммерческая была - 125 рублей, а плановая – 70. Мы к нему сразу: «Давай выписывай нам!» Он выписал нам по пол литра на брата и давай праздновать!

Домой я приехал в декабре 44 года. Мне было всего 19 лет, а я уже отвоевался: три раза раненый. Дома у матери была корова, да ее немцы съели. А из хаты выгнали – она в кухнешке жила. Мне на комиссию как раз в мае, а тут как раз война кончилась, и я остался дома, дали мне инвалидность, устроился я опять на работу в связь и работал там. Потом сюда переселились в Ильевку в связи со строительством Волго-Дона, тут работал в Донском районе гидросооружений. Директор вечерней школы (я ей и сейчас благодарен) пристала ко мне: «Давай в вечернюю школу». Я говорю: «Я в 9 классе учился, но я только попробую, а то что ж сколько уже прошло – это я в 54 году – это уже 13 лет я не учился. Давайте я попробую-похожу и если у меня будет получаться, только не спрашивайте меня ничего, то останусь, а если нет – значит, нет!» Походил – первое время – в одно ухо влетает, в другое вылетает, ну ничего не соображаю. А потом задался я целью – что уж я такой что ли тумак? Собрал книжки с 6-го класса: физику, химию, алгебру, и месяца через два я стал разбираться, а к концу года я уже один их лучших учеников. Хорошо как раз у нас преподавателем был старший инженер службы защиты и автоматики на насосной Крюков Виталий Петрович – такой очень грамотный мужик натаскал меня по физике, алгебре, геометрии.

Я 9 и 10 классы кончил в вечерней школе, работал на насосной, и у нас там начальник тоже был хороший, спрашивает: «Ваня, что ты думаешь? У тебя есть возможность в институт поступить?» – Говорю: «Да есть перспектива.» – «Ну так иди. Что ты будешь сидеть тут электриком? Я пока тут сижу и тебя держу, а завтра меня если снимут? Или переведут куда? Поступит другой. То так, то не так это делаешь. Иди!» Я, не рассчитываясь, поехал сдал документы в медицинский. Дядя приезжал, брат отца старший – работал управляющим Железноводскими курортами. Он говорит: «Иди-ка ты в мединститут, врач – специальность, которая всегда в ходу». Ну и я пошел. Ну и первое время отставал. А молодежь после 10-го класса они молодые, память-то хорошая. Первый год в мединституте – анатомия да латынь, одна височная кость 70 названий латинских. Елки зеленые! Вот это зубреж! А память-то уже не та, и дома уже семья. Хожу и думаю: дурак, на черта я пошел учиться в это? Лучше бы я работал. Ну, еще попробую полгода проучусь. Туда-сюда и 6 лет и проучился. Окончил мединститут – ни одной тройки не было. Направили меня в туберкулезный диспансер Калача-на-Дону, и я тут 39 лет проработал после института, из них 23 года главврачом. В 2001г. ушел на пенсию, мне уже было 76 лет, и уже 9 лет на пенсии.

#8 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 17:50

Бородин Василий Парфенович

- Я родился 20 марта 1926г. в хуторе Платонов, это в 12 км от Калача-на-Дону, я местный житель. В семье простого работника, отец служил в армии, казак, потом на пенсию вышел, здесь он построил дом и я все время, всю жизнь здесь, и до сих пор живу.

- Помните 22 июня 1941г.?
- Начало войны. Конечно, очень тяжело люди восприняли, очень негативно. Это же разруха, переживание всего населения. Мне было 16 лет. Летом 42 года немцы заняли Калач, он был оккупирован, и в течение 3 месяцев здесь находились немцы, потом освободили Калач и сразу меня призвали в армию.

- Вы здесь остались?
- Здесь, дома. Бомбили же Калач, мы в погребе прятались.

- Вы с родителями были?
- Да, у меня отец и мать были, две сестры, жили тоже в Калаче. Призвали меня в армию, в Нальчик. А перед этим у меня получилось так - лопнул аппендикс, и воспалилась брюшина. Я месяца 2,5 пролежал в больнице, выписали, я еще забинтован весь, призвали в военкомат, повезли в Нальчик, те посмотрели - "Что?" - "Да после операции". - "Еще не заросло даже. Зачем прислали, езжайте назад". Приехал домой. Два дня прошло - меня призвали опять в военкомат, в Красные Казармы в Сталинград. Там посмотрели - сказали: "Езжай домой". Через три дня еще призвали - теперь в Маздок. Привезли нас туда, там никаких комиссий нет, возле Терека бараки, нас там разместили, вот и все. Потом приехали покупатели из разных войсковых частей. Кстати, мой год уже весь призвали, и все они на Дальний Восток ушли, а со мной еще один там призывался с района того же года, и нас двоих отправили на кратковременные курсы, дней десять нас поучили и приехали покупатели. Ну, кто в артиллерию, кто в пехоту, кто в разведку? Ну, я вышел, и мой напарник тоже увидел, и тоже пошел. Нас направили на Сандомирский плацдарм, там готовилось крупное наступление. И мы все время с этим напарником держались вместе.

Потом нас направили в 5-ю армию, 58 дивизию, прибыли мы вдвоем. Ну а получилось так, что в этой дивизии личного состава очень мало, выбили, срочно нужен был пленный для штаба дивизии, ну и стали собираться. А там из разведчиков четверо осталось, с легкими ранениями в группу назначили. Двух связистов из штаба. И нас двоих включили. Нас снаряди 9 человек, вот такая сборная группа. Кстати, когда новые приходят, им обычно 2-3 дня дают ознакомиться с обстановкой и ребятами, а здесь сразу.

Пошли мы. Нейтральная полоса, идем за языком к немцам в траншею, там небольшой лесной островок, ну, думаем дойдем до островка, потом послушаем, а потом уже бросок туда. Подходим к островку, и нас из автоматов расстреливают в упор. Получилось так, что четверых убило, четверых ранило, а я один остался невредимый совершенно. Получилось очевидно, что разведчики шли тоже к нам, заметили нас раньше, затаились, вплотную подпустили и расстреляли. И мой напарник ни разу не выстрелив, погиб моментально. Такое у меня было боевое крещение.

Ну а потом, работа разведчика одна - пленных. Брали языков, кроме этого нас посылали раза три во второй эшелон за передний немецкий край в глубину на 3-6 км, посмотреть визуально наличие техники и солдат, какое количество посчитать. И вот сутки-двое мы там находимся, и оттуда сообщаем в штаб дивизии вот так и так. Один раз мы переводили наших двоих специалистов, которые знали немецкий язык, через передний край, километров за шесть, сопровождали в немецкий тыл. Сложно что? Ведь не всегда легко взять пленного языка, бывает скопление очень серьезное, плотное. Пойдем - ниши гибнут, наших ранят, и поэтому иногда бывают такие ситуации, когда такое напряжение и тяжело взять пленных, делают силовую разведку. Это значит днем в открытую, разведчикам в придачу дают штрафников, 3-4 танка, и вот танки идут, за ними идем мы, и штрафники, и идем под шквалом огня, видят же. Идем с одной целью - взять пленного. И вот посмотришь после этого на поле - столько раненых, все горит, столько погибнет людей, вот такие ситуации несколько раз были. Разведка боем, это силовая разведка. Это было вот под Бреславом, там полковые разведчики, мы сколько раз ходили, не получается, невозможно, такое скопление. Под Бреславом много было хим.заводов, и нашему командованию запрещали бомбить этот город.

- А как в группе распределялись роли?
- В разведке, такая система существует уже давно. Обычно мы ходили семь человек, больше не надо, а меньше нельзя. Вот немецкие траншеи. Специально наш разведчик с наблюдательного пункта, следит за передовой. Там он садится, труба очень мощная. И ведет наблюдение сутки, двое и даже трое суток. Определяет, где и как немного в сторонке, в разрыве, можно пройти, кто, сколько человек. Обычно на пулеметную точку ходили, потому что, она всегда с краю траншеи. А так, в любом месте брали. Как делается? Определили, сколько там человек, скажем, в блиндаже 3 человека, остальные приходят-уходят, наши семь человек, из них: три человека - захват-группа, и по два человека, левая и правая - группы прикрытия. К траншее когда идем, и бежим в трех направлениях, первая - в точку, правая правее метров на 15, левая левее. Вот такая система захвата. Это где траншеи есть, а так в любом месте.

- Вы сказали, когда пришли, всего четверо человек в роте было, потом пополнили?
- В обычных полках, в полковой разведке - 2-3 человека. А у нас, при штабе дивизии, там нас уже больше было, человек 12-13, придавали нам саперов, потому что, в некоторых местах были минные заграждения, они специально ползут, разминируют, а мы в проход идем.

- Потери большие были?
- Потери были в разных местах по-разному. Где напряженная обстановка, там да. А в некоторых местах смотришь, так легко взяли одного, двух, притащили. В напряженных местах день, два, три пытаемся - никак не возьмем, потом раз - взяли, в штабе дивизии говорят: "Давайте контрольного, через день-два". За контрольным пленным, опять идем туда. В месяц человека 3-5, иногда и больше, как попадет. Получается так. Идешь, где-то метров за 40, чтоб не обнаружили, уже ложимся и ползем очень тихо. Ползешь до того момента, как почувствуешь, что нельзя дальше нас обнаружат, услышат. А если далеко остановится, то дальше бежать - еще хуже! Бывает так: чем ты ближе подползешь, тем короче участок пробежать, тем больше шансов от прямого обстрела спастись. Но тут опасность какая? - смотришь - почувствовал кто-то, и сразу начали обстрел. Но это еще ладно, а бывает так - только встали бежать, очередь, сразу нет человека. А мало того, начинаешь бежать - обстреляли, убили, ранили, ты же бежишь рядом с траншеями немецкими, вот еще проблема, - был закон жесткий в штабе дивизии: убили разведчика, ранили - обязан притащить в штаб, разорвало на куски - куски тащи! Чтоб убедились, что он не остался там. И каждый переживал, ранят, а когда обстрел сплошной, поневоле человек убегает, убежал, а ты остался, или ранят, или убили. Поэтому каждый в душе боялся, чтоб не бросили его.

-А вы в основном какую функцию в группе выполняли?
- Четыре раза я был прикрывающим, а потом до конца был в захват-группе, у меня реакция мгновенная была. Ведь тут мгновенно надо опередить его, опереди - ты будешь жить. Пистолетом, или ножом, быстро - раз и всё! Вот это видимо и спасало. Кто медленный, таких сразу меняли, посмотрим на него... Некоторое пополнение придет, начинаем идти по нейтральной, свистнет - он уже пригнулся, ложится, все сразу: "Дорогой товарищ, уходи!" Мы ходили на задание - никогда ни грамма водки, абсолютно, а некоторые пришли - предупреждаем: "Ни в коем случае!" Смотришь - где-то втихоря хлебнул, чувствуется сразу - "Уходи", дело очень опасное.

- А кто задачу ставил?
- Начальник дивизии по разведке, зам командира дивизии.

- Как были вооружены?
- Автомат, пистолет и нож. У нас еще были ППШ - с круглым диском, в начале так, а потом стали трофейными пользоваться, немецкие они удобней и легче. А ножи наши.

- А немцы как себя вели, когда вы их захватывали?
- А очень просто, пистолетом разочек огрел его, подтолкнул, он сам идет, выскочит сам из траншеи.

С пленными немцами общались иногда. Мы одного интересного взяли, а он такой высокий, стройный мужчина, мощный, у него рана в бедро, переломало кости, после допроса в штабе, сказали: "Пусть побудет у вас". В помещении где и мы. А там аккордеон был, а он такой общительный, разговорчивый, взял аккордеон и начал играть. Он видимо виртуоз, музыкант был. Он с нами прожил три дня, а потом сказали: "Собирайтесь!" - "А его куда?"- "В расход". Застрелить и все! И вот ротный говорит - "Пойди!" А я: "Нихера! Пусть кто-нибудь другой идет!" Вот уже я сдружился как-то, хоть и противник, а какая-то жалость появилась. Потом один пошел и говорит: "Прихожу, а у него сломана нога, ну, он предчувствовал, даже встал на эту ногу". Ну а тот выстрелили и ушел. Так бывает.

- Вы тренировались? Была подготовка, по рукопашному бою?
- Да, было обязательно - защита от ножа в бою. Ну, приходится по всякому. Где пистолетом, а один раз я схватился с немцем, а он с ножом. За лезвие пришлось взять. Куда деваться. Хорошо хоть жив остался. Был еще случай. Ночь темная-темная, жутко, вот бывает так: дождь изморозь, и все, ничего невидно. На пулеметную точку втроем мы пошли. Прыгнули с интервалом в метр, полтора, а получилось так, меж нашими никого небыло. Ну и схватились в рукопашной, сцепились, держим же один другого, а Медов Степанову пистолетом водит, а невидно же: "Сашка, эт ты что ль?" Не ответил тот. А он раз в него и выстрелил! Но хорошо хоть он ему легкое пробил, но он вернулся к нам в часть, добрался даже потом, после госпиталя. Получилось так, что спутал в темноте с немцем, не распознал. Заняты ж все. Вот и шальная пуля тоже, прилетит, смотришь - человека или ранило, или убило.

-Ребята кто были, откуда?
- Со Средней Азии никого не было. Русские, украинцы, осетин, грузины.

Вот парень у нас был, сила - неуемная. Вот спереди на него смотреть - грудь, плечи обычные. А в профиль, спина, грудь вот такая, очень развитый! Это сила неимоверная! Убитых двух возьмет под мышку и километр с ними идет. Если что-то пошутил, за любое место тебя взял - орать будешь, кость трещит. Это такие люди бывают.

- Формального деления не было ни на отделения, ничего?
- Была просто разведгруппа.

- Постоянный костяк был? И как вызывались на задания? Назначались или добровольно?
- Он получил от командира дивизии задание на пленного, приходит к нам и дает задание: "Вот так и так, нужно срочно взять пленного". Всё, выяснил обстановку у наблюдателя стереотрубного, какая обстановка, где какой участок? Маленькое обсуждение, кто в траншеях есть, какие условия, местность, бывает же разная: и вода, и ручейки - по всякому. Суть дела - условия взятия пленного. Коротко обсудили и он уходит. "Все, давайте - действуйте!" А мы тут решаем: кто приболел, кто ранен - захват-группа менялась, то новые, то прикрывающие, старичков в основном, видят, кто более активный - его в захват-группу. Новичков в прикрывающие. Так оно и идет: пополнялись - люди менялись.

- А где располагалась разведка в обороне?
- Мы, кстати сказать, чтоб в мороз, в траншее мерз где-то - это нет. Мы ходили только на задание. А вот когда пойдешь - там понятно: мороз, ждешь-выжидаешь, ползешь, лежишь, мерзнешь. Мы находились при штабе дивизии. Но не в самом штабе, а вот если он в каком-то доме, ну мы где-то рядом в каком-то доме, ну, короче, мы отдыхали, меж заданиями мы находились где-то рядом со штабом.

- Кухня у вас своя была?
- Кормили по всякому, я скажу, что нормально кормили. Даже так - спиртное - всегда сколько хочешь. Обычно мы только когда холодно, промерзнешь, с задания придешь - хряпнешь и отдыхать. Мы так: ночью работаем, а днем отдыхаем. Нас как привилегия, не стригли в армии в то время.

- То есть прически были?
- Да, потому что мы могли оказаться на территории врага, а по волосам сразу поймут - это солдаты.

- А как часто в поиск посылали?
- По-разному. Грубо если посчитать, то я более в 40 поисках участвовал. Я как-то продержался. Честно говоря, никого, с первой, второй, третьей партии пополнения - их уж давно нет, а мне как-то повезло. Я продержался до самого конца. Были и контузии, и легкие ранения, осколочные. Но ведь как у нас? Порядок такой был: человека ранили - его в госпиталь, а когда выздоравливал, то он в свою часть практически не попадал. Вот сживаешься, привыкаешь, к людям, ко всему. Старались так…в госпиталь? - "Нет-нет-нет!" Перекантуешься недели две - там санитар есть, врач при штабе дивизии, старались не уходить из части.

Наша 58 дивизия 5-ой армии, она была в 1-ом Украинском фронте, который штурмовал Берлин, мы уже вошли в пригород Берлина, и нас срочно форсированным маршем, по просьбе правительства Чехословакии, спасать Прагу. Там же местное население подняло бунт против немцев, их стали уничтожать. Мы буквально двое суток днем и ночью шли на спасение Чехословакии. И мы туда пришли, сразу сходу бои пошли, много там сел освободили и дошли до Праги. Ну и война закончилась там 11 мая, немножко позже.

А после окончания войны я попал в Австрию, нас перевели, как раз на границе, там три страны. Нас поставили на демаркационную границу, это граница меж союзническими войсками. Вот мы как раз в Австрии были. Дунай - это раздельная полоса. По ту сторону были американские войска, а в эту сторону наши войска. Вот такую службу несли. У нас по линии демаркационной, через определенный промежуток посты, патрули ходили по этому участку, чтобы, от них никто не приходил. Первое время после войны отношения были панибратские, хорошие с американцами.

- Встречались с союзниками?
- Конечно! Мы же находились на Дунае, село такое большое, караулы наши. У нас танцы - американцы приходили, у них - мы туда ходили. Вместе выпивали. Нас предупреждали: Ребята, смотрите, общения никакого! Далеко штаб дивизии, а мы-то рядом! А потом, заменили всех американцев - всю демаркационную линию - посты то у берега были - оттянули метров на 50-100 дальше. И уже жесткие условия наступили. Никакого общения. А вначале было все нормально.

А они вот воевали, и все равно коммерцией занимались. Стоит пост у них - там у него что только не висит - бери-покупай! Предприниматели! Люди так живут.

Когда мы на демаркационной линии находились, то специальный работник КГБ был, приезжал, он специально контролировал. Но вообще интересно, что ж мы там среди населения. 12 человек ребят нас было там, я - начальник караула, у нас там патрулирование было, пост круглосуточный. Все молодые - к девкам бегали. Однажды приходит: "Как дела?" - "Нормально" - "С населением общаетесь?" - "Ну что вы!" - "Вот такого числа, во столько-то, ты где был? Такого и такого?" - Я: "Е...мать! Да откуда у вас такие точные данные?!" Ну мы же, КГБ, говорит. Потом он стал уезжать, старлей, хороший такой парень, и говорит: "Василий, ты осторожней". Я еще говорю: "Как вы так точно знаете?" - Он отвечает: "Остерегайтесь такого-то и такого-то". Наши платили немцам, населению, которые следили и докладывали органам, чем мы занимаемся. И вот он сказал, кого остерегаться и уехал, демобилизовался.

- С власовцами не сталкивались?
- Нет, но вот что было! Когда нас на Сандомирский плацдарм привели, в часть, нас уже наметили в разведку отправлять, в запасном еще полку, приходит командир части и говорит: "Ребят, вот так и так, нужна ваша помощь, пока вас не отправили, у нас тут есть арестованные, поохраняйте их ночь, чтоб не сбежали". Мы охраняли. Утром выстраивают запасной полк весь, еще там, выводят пять человек-украинцев, зачитали приказ, поставили перед строем, и здесь же расстреляли. Их призвали - а они сбежали. И что интересно? На следующий день еще трое сбежали. Только расстреляли! А они бегут, с западной украины - там же горная местность. Это не власовцы, а просто наши дезертиры.

- Как встречали? Какое впечатление Европа на вас произвела?
- В Чехословакии. Там освободили когда, это тяжело описать, какой изумительный прием был - по улицам едем, идем, все бегут, целуют, подарки дают какие-то, приглашают - зайдите к нам - несут водку, вино, угощения! Это изумительно было! Ну а мы ж заходили в дома где немцы, и женщины, и дети. Ну как? Сидят, боятся, согнутся, противник пришел в их дом, чего доброго сейчас расстреляет. Немцы есть немцы. А оно и мы так, в оккупации, старались в погреб, чтоб меньше видеться с немцами…

Мы немного стояли в Альпийских горах, по ту сторону Альп английская зона оккупации была. На большой высоте - на хребет чтоб взобраться - нужно метров 150, а по ту сторону их зона, мы там тоже караул несли, а потом думаем: давай туда перейдем к ним - посмотрим. Перешли, стали спускаться, никого нет, а потом ближе - дома стоят, смотрим - население бегом побежали, видя нас. Смотрим - англичане, постояли-посмотрели, мы и думаем: "Ребят, давайте, наверное, назад, а то еще греха наживем".

Такой еще случай был, где мы стояли при демаркационной линии с американцами. Это село Рорбах. У нас патрули ходили. И наш участок, полкилометра, и не на нашем, а на соседском участке одного стащили, солдата вместе со снайперской винтовкой. Подъехало начальство - что да как. Потом рассказывали местные, что они целые сутки ожидали, чтоб его забрать, и в этот же день его куда-то отвезли. Это уже после войны украли. Так что он не вернулся, не знаю, что с ним.

- Какое было ваше отношение к немцам? Вы морально были готовы к тому, что придется убивать?
- Ну как? Очень просто! Это ж война! Вот часто со школьниками беседуешь. - "Вы убивали немцев?" - "Ну а как же не убивал, не убьешь, он тебя убьет!" Конечно, приходилось. Тем более в такой мгновенной схватке - тут сразу надо реагировать.

Были разные неприятные случаи. Дали задание. Когда мы идем за пленным, идем вдоль траншеи нашей метров 300 по линии, и солдатам говорим: "Ребят, мы идем, нам еще возвращаться, имейте в виду". Прошли и пошли. А потом получилось так. Перед самым броском нас обнаружили, стрельбу подняли, и мы потихоньку вернулись назад. Идем и смотрим с нашей стороны начали с автоматов бить. Кричишь - он стреляет и все! Вынуждены ползти. Куда? - Прямо - нет! Так мы вдоль проползли метров 300, вышли там, идем по своей траншеи, а он негодяй, до сих пор (мы уже здесь) он еще с автомата решетит. Григорий шел первым, взял да автоматом по башке его, а он - нацмен и, главное, еще по-русски понимает, но залег - и ему если стрелять - значит стрелять, куда попало! Ну и что? Его в госпиталь забрали, а нас арестовали наши, позвонили в штаб дивизии, привели нас туда: "Вы под арестом, вот сидите!" - "Хорошо будем сидеть, а на задание кто будет ходить?" - "А мы вас будем отпускать на период задания, а потом опять будете сидеть!" Так прошло с неделю, ну объяснили. А! Я ж забыл - тяжело ранило одного! Вот свой же.

Другой случай такой был. Нам, дивизионным разведчикам, было разрешение, документы у нас были: "Вам, такому-то, разрешается изымать транспорт (указывается какой) вплоть до звания капитана". А часто бывали такие стычки: останавливаешь: "Тов. Старший лейтенант, нам нужен транспорт, мы идем на задание" - "Да идите вы на хрен!" Ну тогда за руки, за ноги - сняли, некоторые - ушел спокойно и все, а некоторые…Вот так вот получилось, он, старший лейтенант, по-моему, командир автоматной роты, ехал он - мы остановили, сняли его, а он: "Рота, ко мне!" И за автомат, пистолет. "Окружить! Забрать!" Мы говорим: "Ребята, не ходите, стрелять будем!" Ну, они постояли-посмотрели, что ребята серьезные, с автоматами. А он опять: "Забрать!" Командует, орет и все! И дело дошло до… ну, боя не было, а легко ранили ихнего. Ну, объяснили, показали же, вот документ. Нет и все! Есть такие, некоторые свободно - отдал и пошел. Надо и все.

- Вам транспорт для чего нужен был?
- В основном после задания, в штаб дивизии чтоб добраться быстрей. Тут время же! Армия - это время! Дорого время. А штаб дивизии, он же не на переднем крае, а в тылу находится, 2-3 км. Немца быстрей довести, или самим добраться.

- Специально ставили задачу - взять офицера?
- В штабе-то говорят: "Желательно кого-то из командиров", все таки, чем выше звание тем больше знает, это ясно. Желательно. Но как ты его найдешь. У нас получилось так, под Бреславом, в тяжелых условиях, взяли мы немца, одного сначала, потом контрольного пленного. Там мне орден Славы дали. А в другом случае мы форсировали реку Нейса, потом взяли офицера в звании капитана, он очень хорошие сведения дал. А через день еще двух солдат притащили. И мне тогда второй орден дали.

- Как выглядело форсирование?
- На лодке. Под огнем. Но мы старались ночью, чтоб огонь не совсем прицельный был. Ну и потом с берега наши ж тоже прикрывают, чтоб те меньше били.

В последних числах перед концом войны в Одре получилось так, что штаб дивизии немцы окружили, полукольцом к реке, прижали, смотрим - вбегает: "Ребята, окружили штаб дивизии! Срочно защищать! Становитесь и не пропускайте!" Собрали, кто там есть, а там немного частей-то было при штабе, саперы, весь персонал. От штаба дивизии пошли вперед по гористой местности. А что у нас? - Автоматы! Гранаты. А они идут танки и две цепи пехоты. Мы стреляем, они залегают. Так потихоньку отбиваемся. Смотрим, а штаб дивизии подошел к воде. Смотрим, нашли что-то там и погрузили. Вот они поплыли. А они ближе и ближе. Мы потихоньку отступаем, отстреливаясь. Добежали до берега - а на чем плыть-то? А река хорошей ширины! Ну и что? Кто на чем! Кто палку какую небольшую…и поплыли. А плывешь-то медленно, а они подошли вплотную и сеют на нас, вот трое и не доплыли. В самом конце войны. Но я добрался, я хорошо плавал.

- Не давали заведомо невыполнимые задания?
- Нет. В армии нет невыполнимых заданий. Дали задание - идешь. Сказать, что невыполнимо командиру?!

- Некоторые разведчики применяли такой термин: Обнаружили, Обстреляли, Отошли.
- Это ложный поиск выходит?! Ну-у. Перед концом войны, дали нам серьезное задание. Нагромождение немецких войск большое. А война-то уже вот-вот закончится. Уже штурмуют Берлин. Ну, подошли ближе, а у нас один: "Ребят, а может, не пойдем? Скажем: обнаружили нас!" Постояли-подумали: "Не, ребят, давайте сходим! Может, с меньшим риском". Но как с меньшим? Как ни крути. Правда тут начали немцы обстреливать, может, обнаружили - не знаю, в общем, обстреляли, мы отошли. Как сказать, сфилонили? Но попытка была.

- Вы надеялись выжить на войне?
- Мало надежды, конечно, было. Каждый выход, вернешься - не вернешься - это риск смертельный потому что, идешь непосредственно в контакт с ним. Когда через какое-то расстояние стреляют - это ладно, а это уже идет полный контакт. Так что шансов было очень мало, но вроде повезло.

- Женщины были в разведке?
- К нам в группу однажды пришла девчушка, звали Оля, она по своему желанию пришла. Понятно, что девка как санитарка, первую помощь оказать, когда ранят! Подошли, ползем - и она ползет, но когда бросок - говорили: "Не беги туда, ты сиди здесь - наблюдай за нами!" Мы оберегали. А она сама бежит туда! "Что ж ты делаешь?" Очень смелая девка была, прямо удивительная. В одной силовой разведке она на танке - на броню обычно сядешь, а некоторые пешком шли. Вот она на броню тоже села. Ну а танк идет, началась стрельба, он идет зигзагами. И ее ранило - посмотрели - очередь прошла в бедро и в грудь, в общем сразу убило. Жалко девчонку. Приходила к нам еще одна, раньше. Но эта другого склада. С первой ночи дележка пошла, раздрай меж ребятами, мы ей говорим: "Иди ты к такой-то матери!"

- Трофеи брали?
- Ничего не брал.

- Посылки домой отправляли?
- Я как-то, посылку сделал и отдал в хозчасть, а дома так и не получили. Я в Австрии уже после войны купил аккордеон, привез домой, но я за деньги купил. А некоторые, особенно обоз, некоторые много получили.

- Как вы узнали о Победе?
- Наша часть продвигалась к Праге, это же было рано утром, часть идет, разведка всегда впереди, куда бы не передвигался штаб дивизии. Стоп. Часть становится. Что такое? Стрельба такая пошла! Ну-ка давай, мы быстрей туда проскочили, смотрим - что такое, все с автоматов стреляют вверх. Присмотрелись - наши стреляют. Что такое? - Конец войны! Ну и мы отсалютовали. Радость была, что ты.

- К мирной жизни как возвращаться было? Психологически трудно?
- Трудность в чем была? - Прошло то время - 7лет - отбыл в армии. Вот с начала 44-го до конца 50-го. Ни образования, меня оставляли в армии, а я - нет! Пришел домой - ни образования, ни специальности, закончил потом 10 класс, пошел в институт, стал учиться. Работать стал в порту экономистом, потом закончил Одесский институт инженеров морского флота, специальность - портовое оборудование. Портовыми кранами стал заниматься, потом главный инженер и начальник порта - проработал 20 лет. Перешел в Калачевскую перевалочную нефтебазу.

- Ваше отношение к Сталину и партии тогда, сейчас, изменилось?
- Положительное! Вот обвиняют: в то время были расстрелы. Ну вот представить, ну а что было ему делать? Сколько предательства было. Или, скажем, наступают немецы - наши бегут! Здесь нужна была жесткая рука! Остановить, агитацию провести. Люди гибли и там, и тут, конечно, наших больше гибло. Мы все-таки менее вооружены были в начальный период войны. Вот первые рассказывали - даже винтовка и то не у каждого была! А потом уже пошло, конечно. Он действительно за страну и народ болел - это правильно. Ведь он - глава правительства, но жил тоже скромно и спрашивал со всех. Независимо от должности и от почета, меры принимались очень жесткие.

- Была у вас фронтовая ностальгия? Война для вас что значила?
- Ну, как сказать. Это было такое испытание. Помню досконально, где ты был, с кем, что и как. Перешел в гражданскую жизнь, и главное было - получить образование и должность. Цель эта главная была. Приглашали меня в Ростовское управление речного флота. Раза три предлагали, но почему-то я так с Калача и не уехал, привык тут и всё. И должность хорошая - начальник ремонтных мастерских в Аксае, в управлении порта, но так и остался верен своему Калачу. Я все время здесь живу, родителей уже нет, сестер тоже нет. Был у меня один сын. В сорок два года умер. Вот и живем вдвоем с супругой.

#9 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 17:52

Ливанович Петр Николаевич

Я, Ливанович Петр Николаевич, родился в 1921 году, под самый конец года. Как мама говорила - перед самыми Колядами (Рождеством) я родился. Метрики остались дома, а как я пришел из армии - чёрт знает куда они подевались. Осталось только то, что было написано из армии. Сейчас моя фамилия пишется как Леонович - это перекрасили. А сдаётся мне, что я был вот как-то так: Ливанович.
Родился я в небольшой деревне в 7 хат - Выходы, в одном километре от деревни Горовец, под Плещеницами, Минская область, Белоруссия. Вокруг было много хуторов, а потом при коллективизации, при колхозе, было такое указание - стягивать всех в одну деревню. Дали такой большой трактор, целиком хату на такие сани, и - попёр. Хочешь, не хочешь, а разворачивают твою хату и везут.

Мой отец - Ливанович Николай Петрович, мать - Розалия Юркевич. Маму все звали Рузя. Семья была из совсем бедных - было всего 3 десятины земли. Отец всегда сеял и на чужой земле. А мать была из зажиточных. Её батька, мой дед, жил в Долгиново. Там у него было мало земли, но земля там хорошая. Он там продал и купил землю на Цне, аж 3 волоки! Одна волока 18 гектар. Там у него много было всего: земля и лес и всё... Пожил он там какой год, хаты построил, хозяйственные постройки, а тогда советская власть, колхоз - раз! Хвать - и он остался голым! Дали ему там 30 или 40 соток и всё. Кинул он всё, собрался, и ушёл в Городок, что возле Плещениц. Что-то там работал, тяжелую работу. Тут война началась. Он пошел в другое место. В общем, кидался с одного места на другое, пока не помер.

Детство было очень тяжелым. С 8 лет я уже в поле коров пас. Две коровы было у нас. И вот такой случай, так мне попало! Послала меня матка выгонять коров в поле из хлева. Я открыл хлев, стал выгонять, а корова рогами в меня. И если бы попала рогами в живот, то тут же и конец мне! А я попал между рогов, меня к стене прижало, а рога в стену воткнулись! Тут уж матка с палкой прибежала и помогла мне, выгнала коров на двор. И потом я коров в поле гнал, но с палкой, а то корова всё время норовила бодаться.

Вот какой ещё случай был. Мои батька с маткой хоть и бедные были, а не любили советскую власть. Казалось бы - они первые должны были кинуться. А - нет, не любили! Я был старшим в семье, и очень боялся своего отца и мать. А вот младшие за меня мои сёстры - Ядя, Лёня - ходили в школу. Их там уговаривали: кого постарше - в комсомол, помладше - в пионеры. Вот их в пионеры и записали. Они дома хвалиться стали, что их в школе вот так записали. А батька как дал им ремнём обеим, что они побежали в школу и выписались (смеётся).

Я же в школу не ходил и вот почему. К восьми годам у меня что-то с глазами сделалось. Болезнь какая-то. Как говорили - "трахома", воспаление. Батька на коне повез меня в деревню Прусовичи за 10 верст. Привёз меня и говорит врачу, это я и теперь помню: что если врач, фамилия его была Лобковский, меня вылечит, то батька ему всяких гостинцев привезет. А врач ему говорит, что не надо обещать заранее. Так и получилось. Батька поговорил, поговорил, и более не повёз меня к Лобковскому. Получилось, что только раз врач мне вывернул веки, и таким камнем провел по глазам, что очень щипало, жгло. Вот если бы отец меня и назавтра повёз бы, и потом снова, то, наверное, всё по-другому и было бы. А так, когда в армию надо было идти, болезнь глаз уже почти сама прошла. А до этого глаза все время гноились, веки распухли, видел я плохо. Вот поэтому в школу я не ходил, а в поле коров гонял!

Когда мне было уже 16 лет, случилось вот что. От колхоза в Минск, в военный городок, выделяли людей на работы. Вот пошли от нашего сельсовета: мой отец и мой двоюродный брат, племянник отца - Ясь его звали, и ещё кто-то третий. А деньги же не давали пока они там работали, пока работа не закончена. Вот они закончили работу и ходили по родственникам. А тут из городка сообщили, что уже есть деньги для них за работу. Вот они и кинулись быстрей. На пути двухколейная железная дорога, мой отец первым кинулся переходить. Подождал, когда пройдет поезд, и пошел, а с другой стороны не увидел, что идет пассажирский, и его подхватило, потянуло и зарезало. А машинист успел чухнуть паром и этим паром двоих, что шли за отцом, откинуло назад, и они остались живы. Прошли эти два поезда, и они кинулись искать моего отца, а его нигде нет. Тут женщина-железнодорожница, что стоит на дороге, говорит: вон дальше кто-то лежит на дороге. Так я стал старшим в семье.

И вот по весне 1941 года меня вызвали в военкомат в Плещеницы. Метрики мои хранились в райсовете или как он там назывался. Я много раз ходил до этого, чтоб мне метрики на руки отдали. А женщина, что там работала, всё говорила разное: что нет их, что найти не могут и т.д. И тут в военкомате мне говорят, что мне вроде в армию пора, но надо в метрики мои глянуть. Я говорю в военкомате, что много раз ходил, но мне метрики не дают. Военком позвонил туда и как дал по телефону им, что вот сразу метрики нашлись. Я забрал метрики и принес в военкомат. Ну, всё - в военкомате более ничего и не надо. Посмотрели они, что я во второй половине года родился, записали меня, и тут же весной, в апреле, мне сказали явиться в военкомат в Плещеницы. Собрали нас всех призывников из района и на машинах повезли в Борисов. В Борисове посадили в поезд, в простые вагоны товарные, с деревянными нарами и повезли в Среднюю Азию, в Ташкент куда-то. Ехали мы не одни сутки. Привезли нас на место. Попал я в часть, которая до этого была кавалерийской, а теперь их всех переводили в пехоту. Казармы ещё ремонтировались, были конюшни, а теперь нам делали из них казармы. Еще ни окон не было, ни пола, только нары. Выдали нам форму. На голову - панаму такую большую, чтоб солнце не пекло. Пока новая панама была, то было хорошо, а потом через несколько дней поля панамы пообвисли и нам сказали вставить проволоку. Ну и сколько ж там я был - тут же 22 июня война началась.

Еще до войны мы ходили на стрельбище учиться стрелять. Дык такие стрелки были, что как стреляет - глаза закрывает, дык такой и не попадет никуда. А я не боялся, смотрел куда стреляю, и попадал. В роте большинство были молодые солдаты, только призванные, а кадровых было мало. Ну, вот 22 июня. С утра мы на речку ходили. Мы же и не знали, что по радио уже объявили, что война. Возвращаемся, а тут по полку все бегают… Война!

Нам до войны объявляли, что мы должны выучить присягу напамять, чтоб слово в слово пересказать. А тут назавтра поставили столы, красным понакрывали. Один читает, а все подходят и расписываются. А так как я неграмотный был, то за меня расписались и всё. Потом назавтра нас всех построили и - в поле на занятия. Уже с оружием, касками. Тревогу объявят - мы бежим. Потом "противник" там - мы туда бежим. А там такие большие сопки, размером с дом, с сопки прыгаешь. Летишь. Забираешься на другую сопку. Свалишься, бывало, и катишься, как попало. Ну, и так несколько дней. Потом нас погрузили в эшелон и прямо оттуда - на фронт. Мы ехали, и разгрузиться должны были в Смоленске. Но в Смоленск мы не доехали - нас разбомбили в поле. Чуть далее уже лес начинался. Налетели самолеты, обстреляли и запалили эшелон. Мы все из вагонов вон выскакиваем. А самолеты нас обстреливают, облётывают. Потом улетают, загрузятся и опять. Нам команда: ложись, по самолетам огонь! Ну, вот лежишь на спине, стреляешь из винтовки. А мы же необученные. А с самолетов по нам строчат из пулеметов. До черта поубивало. Потом всех собрали и пошли по полю. Похоронить тех, кого поубивало, наверное, оставили кого-то, сами мы не хоронили.

Дальше мы шли только ночами, а днем маскировались в лесу. И так шли 5-6 ночей, пока пришли. Роты были большие. Взвод 50 с лишним человек,4 отделения. В отделении аж по 13 человек. Вооружение только винтовки и в каждом отделении ручной пулемет.

Помню, когда мы шли ночами, один раз наша рота заснула во время привала (смеется).
Взводные, ротный спят ну и мы как сели отдохнуть, так и спим. А весь полк поднялся и пошел, а наша рота осталась. А командир полка - тот на коне ездил - стоит и считает проходящие роты и одной не хватает. Он тогда прискакал назад и как дал нам прикурить! Поднял нас и мы бегом догонять полк.

И вот вели нас, вели… Мы шли… И привели нас куда-то под Ельню. Дошли до фронта, и почти сразу в бой. Вот пришли мы и нам сказали, что вот там уже немцы. Шли мы по такому сосняку невысокому, а под ногами немного приболоченная земля, мокрый мох. На плечах у нас ранцы, скатки, всё на себе. А немец уже по нам бьёт. Бах, бах - то там, то там разрывы снарядов. Нам команду дают скинуть с себя вещмешки. Сняли мы с себя скатки и вещмешки, и покидали в кучки. Осталась только каска на голове и винтовка в руках, ну и патроны на поясе. Ещё немного прошли. Вошли в жито. А жито в тот год - ой, какое высокое жито! А за житом небольшая деревня, переходящая к лесу. Стали мы подходить к деревне, выходить из жита, тут немец нас увидел - стал стрелять. Тут, наверное, наша сила перемогла, так как немец стал утекать из этой деревни в лес.

Деревню мы взяли. Немец в лес отступил. Мы за ним в лес. А там он собрал силы и нас как тисканул! У него же пулеметы, автоматы, а у нас только винтовки. А что винтовка? В неё песок попадет и не хочет затвор двигаться. Вот немец пересилил, тисканул нас, и все как давай бежать назад! И я бежал назад. Ой, как я утекал! У меня обмотка размоталась, я повалился, замотал скорей её и снова бежать, а то немец в плен возьмет. Когда я бежал через деревню, которую недавно взяли, то навсегда запомнил такой эпизод: попало одному солдату из старослужащих по животу. Этот солдат за забором лежал, а я как раз бежал и наскочил на него. Он руками кишки свои в живот запихивает и говорит: добейте меня, добейте. Да кто ж тебя добивать-то станет?!

В конце концов вернулись мы аж к тому месту, от которого начинали в самом начале наступать. Вернулись мы назад все в растерянном виде. Я, например, вернулся в тоже самое место, а командир роты попал чёрт знает куда и пришел только на 3-й день. В общем все перепутались, перемешались, и три дня потом собирались. Сначала не было командиров, потом пришли. Вещмешки свои и скатки мы уже и не искали - так "голыми" и были. И вот как собрались все, опять нас кинули на ту самую деревню. Опять через жито. Во второй раз идем. Кругом скотина по полю бегает, сараи все погорели... Люди валяются - кто где повалился… и наши, и немцы… Опять пошли в наступление в лес, потом нас опять оттуда немец попёр. И так и второй раз, и третий. Деревня эта сгорела вся. Переходила из рук в руки. С нашей стороны - пехота, и с их стороны - пехота.

Помню раз: танки на нас немецкие пошли, и командир взвода гранатой подорвал гусеницу или что-то там, вывел танк из строя. Дали ему орден Красной Звезды. И вот, когда в очередной раз мы наступали, немец строчил из пулемётов, и меня ранило в левую руку. Я иду, а из меня кровь прёт. Санинструктор увидел это и наложил мне жгут, чтоб кровь не шла. Остановил кровь, завязал, обкрутил. Ещё со мной и другие раненые были. Потом санинструктор остановил машину, посадил нас - несколько человек. Сели мы на снарядные ящики и поехали в медсанбат. Тут шофер заметил, что самолеты летят, и давай быстрей в лес сворачивать. Заехал в лес, сам выскочил из кабины - и ходу от машины. Я тоже помню кое-как слез, рука болит, и пополз от машины тоже. Но самолеты не заметили нас и пролетели. Тогда шофер вернулся, помню, помогли мне кое-как забраться в кузов, и поехали дальше. Привезли нас в медсанбат, разгрузили. А потом из медсанбата меня дальше и дальше, и аж до самой Москвы довезли. Пролежал я, наверное, месяца два возле Москвы. И когда немец уже стал подходить к Москве, нас, тяжелых раненых, отправили в Уфу, а тех, кто полегче ранен был, оставили, чтоб выписать.

А дивизия, в которой я воевал, потом попала в окружение и погибла. Я потом за всю войну никого не встречал из этой дивизии. Одного человека только встретил уже после войны, когда жил тут и работал. Однажды ехал в Борисов, и с одним человеком вот так столкнулся, немного поговорили, и он сказал, что служил в этой же дивизии, где и я. Так что с одним человеком из своей дивизии я все-таки встретился. Жаль - не было времени поговорить подольше. А потом я его уже не встречал никогда.

В Уфе я пролежал еще несколько месяцев до полной выписки. На медкомиссии после излечения меня сначала хотели вообще комиссовать. У меня же кость побита была совсем, рука разгибается только наполовину. А тут один врач говорит: куда его комиссовывать, он же сам себя не прокормит - на фронт его. И выписали меня в дивизию, которая формировалась там же где-то в Уфе . Дивизию формировали из людей, которых выписывали из госпиталей, и из призывников, которые совсем не понимали русского языка. Дивизия по этой причине долго готовилась. После чего нас повезли на Воронеж.

Помню: шли мы через поле, и что-то схватил меня живот. Да так схватил, что я штаны не мог надеть, очень ослабел. И санинструктор наш подумал, что мне конец уже, пощупал меня за пульс, пульс еле-еле. Ну и пошли они, а я остался в поле. Грыз, помню, какой-то кочан, а он невкусный. А они пошли дальше через поле и в лес. Там в лесу окопались, окопы повырыли себе. Сколько часов я пробыл в поле - уже не помню, но меня попустило, я поднялся и пошел за ними. Пришел в свой взвод, вырыл себе окопчик. А наутро пришел санинструктор, смотрит - а я в окопе сижу. Он говорит: глянь - живой! А я думал, что тебе конец уже (смеётся).

Просидели мы в окопах день, потом ночь вроде. Начальство в это время подготавливало лодки такие надувные - речку переплывать. На том берегу немцы, на этом мы. Посадят нас в лодку сколько-то человек и туда переправлять. А немец оттуда обстреляет лодку и конец лодке - нас назад на веревке вытаскивают, кого-то ранят. И вот так несколько раз мы пытались пока и меня ранили в другую руку. Ранение было не такое как первое - пуля прошла навылет через мякоть выше локтя, кость была не задета. И меня тут с другими раненными отправили в госпиталь, в Балашов. Помню, арбузов был навалом. Кушали их всё время от пуза, они копейки стоили. А деньги мы какие-то получали. Вот пролежал я два месяца, и тогда зажило все.

После госпиталя я опять попал в часть, в пехоту. Наша часть попала куда-то под Сталинград в поле. В самом городе я не воевал. Мы с другой стороны поджимали. Мы были снаружи. Наверное, держали тех, что шли выручать окруженных немцев. Помню, шли мы по ночам. Спали в хатах вплотную, набивались битком. Шли ночь, день. Уже не помню - как, но меня опять ранило в ногу. Кость не задело - ранило навылет. Эвакуировали меня в Саратов на поезде. Пути были порваны везде, и поезд немного повезет и стоит. Пока привезли нас в Саратов, так до черта выкинули вон - умирали. Так и я бы помер, если бы сам себя не поддержал.

Кормили нас пшеницей, зерном необработанным. Варили её, но она все равно сырая и животы расслабляются. Понос всё время, и - конец. Я посмотрел, что стало с теми, кто так ел, и как только у меня живот расслабился - кинул это делать, пил только чай и хлеб, что дадут, и больше ничего! И так я сам остановил расслабление живота, и доехал до Саратова. Рана начала гноиться, и в госпитале в Саратове мне сделали операцию - дренаж такой. Я с этой ногой пролежал в Саратове 4 месяца.

После госпиталя я попал в запасной полк, а оттуда в пехоту, в расчет "сорокопятки" при пехоте. Расчет там 5 человек при машине. Машина американская, как "газик". Прицепишь и - пошёл. Перед отправкой на фронт нас повели отстреливаться. Поехали мы на полевые стрельбы. Готовили нас на стрельбище. И так мы умудрились стрельнуть из "сорокопятки" перед собой, что осколок попал мне в кисть руки. И меня отправили в медсанбат. А были такие, которые гранату перед собой близко кинут. Так осколок ему в лоб и - готов. Много таких случаев было.

Выписывали меня из медсанбата с двумя другими солдатами. А дивизию нашу перебрасывали на Курскую дугу. И тут нашлись более умные, чем я. Один из них был из Москвы, другой - кажется, из-под Рязани. Решили они домой смотаться. А меня куда девать? Надо с собой брать - не могу же я без них в часть прибыть.

Тот в Москву поехал, а я со вторым - в его деревню под Рязань. А тот, из Москвы, должен был тоже туда приехать. Ну, и вот в той деревне нам принесли много горилки, закуски, малины принесли много. Но долго мы не могли нигде находиться, и как только приехал тот солдат из Москвы, мы втроём пошли к военкому и сказали, что мы из медсанбата и не можем найти свою часть. И военком направил нас в Гороховецкие лагеря.

Попали мы в артиллеристы, и порядком там занимались. Артиллерия уже 76мм, пушки. Мы учили это всё. А я же неграмотный. Только цифры понимаю. Ну и был я в расчете лафетчиком, а не наводчиком. А перед отправкой на фронт нас отправили на стрельбище. Наводчики были в основном молодые, с 26-го года. Они уже грамотные. Стали стрелять в мишени танков, в макеты, которые на веревках тянут. А они же ни разу не стреляли до этого и ни хрена попасть не могут (смеется). А отстреляться надо было всем. А я уже 3 раза ранен. Стрелять умел, правда, с таких орудий не стрелял ещё. Ну и стал я стрелять, и два танка (макета) поразил, а третий снаряд не успел - время вышло. Потом командир части меня наводчиком поставил, и присвоили мне звание младшего сержанта. А того, кто был наводчиком, на моё место - в лафетчики. А с теми двумя хоть и попали мы в один полк, я больше не виделся.

Поставили меня наводчиком и отправили на фронт под Витебск. Расчет 7 человек, машина Шевроле, водитель - восьмой. Я уже - наводчик, хоть и тяжело мне было наводчиком быть. Но когда с закрытых позиций стреляешь, то там уже точка наводки стоит далеко - перекрестье на палке - и наводишь туда. Когда стреляешь, то пушка качается всё время, наводка сбивается и надо поправлять. Ну, а когда немец выходил с танками - бил по танкам. Когда по танкам бьешь, то тогда прямая наводка - глядишь и в танк стреляешь. Только мне не попадало ни разу, чтоб танк подбить. Боекомплект был такой: подкалиберных только 5 штук - по танкам (подкалиберный не скользит), бронебойные, осколочные, фугасные. Иногда как дашь подряд 40 штук осколочных по пехоте, так ствол становится белым…

В артиллерии я пробыл зиму, а весной у меня на шее стало набухать и нарывать, наверное, от простуды. Порядком нарыв отвис под подбородком и меня с передовой отправили в госпиталь. В госпиталь я пришел, а нарыв сам по себе прорвался, и всё вытекло. А тут ходит медсестра: кто к зубному? Кто к зубному в помощники? Зубной врач был капитан. Он мне рассказал все: что кипятить, а что не надо кипятить. Я понял всё сразу: некоторые части надо только спиртиком протереть и на стол к медсестре положить, а другой инструмент надо было кипятить и давать в руки медсестре, а она уже врачу передает. А до меня у капитана помощник был, который не разбирался - всё подряд подавал. Ну и капитан его хотел заменить. Вот медсестра и ходила, спрашивала: кто к зубному пойдет? Кто не боится? А я только с фронта. Я и говорю: я пойду, я не боюсь ничего. Страшное это - вой снарядов. Она говорит: ну так пойдем.

Пришел я к этому врачу, ну и давай ему помогать. Выполнял все эти работы. И вот так я у зубного и пробыл всё время, пока фронт от Витебска пошёл дальше. И я вместе с госпиталем по освобожденной территории следом. Капитан на медсестре этой поженился. Как переедем на новое место - он с ней в хате, а я по двору хожу с винтовкой - охраняю. Потом снова на новое место. Так я очутился аж в Вильнюсе. Там тоже некоторое время стояли. Ну и тут я перестал особо слушаться капитана. С девчатами, что в госпитале работали, засиживаться стал. Он тогда гонит меня домой в свою квартиру.

Потом летом мы пошли дальше в сторону Восточной Пруссии. Я ему и ей яблок приносил. Пойду и попрошу. Ибо капитан сказал мне так: если яички - так деньги давать надо, а если яблоки - только попросить. Вот несу я яблоки, те, что без денег, а тут девчата из госпиталя. Я и им дам по нескольку яблок. А его женка увидела это и продала меня, что, дескать, вот я угощаю и медсестер. Он тогда злой был на меня - взял и выписал меня опять в запасной полк. А оттуда - куда направят.

И опять я в пехоту на передовую. А на передовой я встретился со своей частью, в которой под Витебском был и перешел к ним. Но недолго я побыл в артиллерии - пару месяцев. Приказ был такой, что кто куда попал, тот там и должен находиться, и пришлось мне опять вернуться в пехоту, и ничего мне за это не было. Вот и был я в пехоте до конца войны… А война так для меня кончилась… Под вечер солнце такое яркое... Немец поднял флаги белые и пошёл сдаваться… Идут пачками, и мы стали их принимать... Все тут стали обниматься-целоваться, что живы остались. Потом мы ещё ночь были начеку, ещё не было всё кончено. Те, кто сдался - тот сдался, а через несколько дней командование создало группы для прочесывания местности в поисках тех, кто остался. Вот я в такой группе и ходил. Перестрелок почти что не было. Только помню ночью мы лежим на хуторе в хате. В хате с нами ещё старик со старухой, и офицер наш. Ну и слышим ночью кто-то в хату постучался и говорит старику, чтоб тот открыл… Немцы! Тут наш командир и мы взяли автоматы, резко двери открыли и как начали стрелять: та-та-та-та… Правда, никого не нашли. Походили мы в темноте, постреляли ещё и только чуем: далеко на другом хуторе собака залаяла - это они уже туда добежали. Вот прогнали мы немцев, доспали до утра и пошли дальше по хатам искать немцев, оружие.

Как кормили во время войны?
В разные времена по-разному. В самом начале войны всё было. И сыры. И супы хорошие. Всё хорошее. Не воровали ещё. Хватало - только ешь. Всего даже не съедали! А сыры такие круглые я до войны и не ел, не видел их вообще в колхозе. Мне запах их тогда не нравился, казалось, что воняют чем-то, и я их не ел. А сейчас я сыр люблю.

А вот когда я был под Сталинградом, то кормили очень плохо. Давали что попало. Попадёт зерно - наварят. А оно все равно недоваренное. Начинается понос, все бегают. А вылезешь из окопа, так немец сразу стреляет. Кого в руку, кого куда. Потом вытаскивают. Да и вообще. На фронте - это же не в столовой. Еду надо еще привезти. А в госпиталях всегда хорошо кормили. И яйца варили - только ешь.

Лошадей на фронте ели - хорошее мясо. Когда затишье - ходили по несколько человек по полю боя. Видим - конь лежит, только что забитый. Отсекаем, сколько возможно, и прём к себе. Потом в ведро и варим на огне. Тут политрук пришёл - и его угостили.

Водку давали по 100 грамм, только когда в бой идёшь,да и то не всегда. А так… не дают!

Старшина еду вечером обычно привозил, как стемнеет. Поэтому обеда на передовой не бывает - только ужин. Ну вот, привезёт старшина еду, и начинает кормить нас всякими супами-кашами. А если после боя, то в роте человек 50 и останется… Если останется…

Зимой воевать приходилось. Холодно было? Мёрзли?
Мёрзли, конечно! И немцы мёрзли, и мы. Давалась форма зимняя: валенки, фуфайка, шинель, нашейник, рукавицы. Под Сталинградом морозы большие были.

В первую очередь мёрзли слабые. Ослабеет человек и ему становится тепло. Вылезет он из окопчика, ложится на бруствер - заснет и замёрзнет. А ночью же не видно. И так - многие.

Убитых обыскивали?
Нет. Я этого не делал сам, а на других не обращал внимания. А что там искать? Ничего лишнего ни у кого не было. А табак мне не нужен - я же не курил. Батька меня отучил курить. Когда мне было лет 10, то такие же пацаны, что и я, научили меня курить. И через некоторое время я уже привык курить. Собрались мы в Выходах на вечеринку, в одной хате, человек 5 или 6, мальчуганы кому 12-ть, кому 15-ть. А у отца был портной, который ему шил одежду. Отец пришел к этому портному, хотели они закурить, а табак закончился. Тогда курили такой "самосад", в пачках покупали в магазине. Папирос тогда особенно не было. Ну и портной говорит ему: пойдём, посмотрим, где эти хлопцы малые. У них махорка есть, так мы отберём. Пришли, а мы в хате были у моего дядьки или тетки, не помню точно. Только стали мы закуривать - в бумагу махорку насыпали и крутим, а они через окно наблюдают. Увидел батька, что и я скрутил эту папироску, заскочил в хату, а я успел выкинуть папироску так далеко, что отец и не нашел её. Погнал меня отец в хату, влупил мне там ремнём хорошенько, и сказал, что в следующий раз, если увидит, то отлупит меня так, что задница гореть будет. И вот с тех пор я больше не курил. И всю войну не курил.

Табак, что получал на фронте, я или отдавал, или на сахар можно было поменять - у старшины можно было не брать табак, а брать сахар. Вот, помню, когда война закончилась, стали немцы сдаваться, и я раз вел пленных. Один немец попросился в туалет. Достал бумажник такой красивый, хромовый, с карманами, раскладывается весь. Вытащил из бумажника бумажку… Увидел я этот бумажник и говорю: отдай мне, пан, этот бумажник. Он говорит: а дай закурить. Я только получил пачку махорки, отдаю ему с радостью. Он обрадовался, "спасибо" говорит. Вытащил из бумажника все свои документы и отдал мне бумажник. И до сих пор этот бумажник у меня лежит где-то. Правда, потерся уже весь.

А что-то отбирать - я не любил, даже у пленных. Конечно, у пленных сразу забирали всё ценное. Часы, например. А я ничего не брал - на черта мне? Я заработаю! И правда: свои часы я купил уже после войны на заработанные в леспромхозе гроши.

В 1943-44 годах Красная Армия освобождала территории, которые длительное время были оккупированы немцами. Всех военнообязанных сразу призывали в армию. Какое было к ним отношение?
Много из них сразу погибало. Они же не обучены были совсем. Их сразу бросали в бой, никто с ними не возился. Пополняли части людьми с освобожденных земель и "шагай вперёд!".

Какое было отношение к политработникам?
Вот, чтоб в траншее, то я не помню что-то, чтоб я их видел. Командир роты - тот да, всё время сидит с нами на фронте. А политруки сидели где-то в тылу, отдельно при штабе. Охраны у них там целый взвод был. Политрук роты в траншее с нами не сидел. Когда в бой идём - так некоторые крутят задницей, чтоб отстать. Так командир взвода наганом своим такому в спину: "Стрелять буду! Вперёд!" - кричит. А политрук и в атаку с нами ходить не будет - зачем ему?

Какой момент был самый страшный?
Был такой момент. Когда мы в первый раз готовились к бою. Залегли. Заняли огневую позицию. А немец, наверное, тоже в атаку собрался. Как поднялись они там на своих позициях - тёмная туча! Выстроились цепями. А что же мы? Первый год служим, лежим - страшно, коленки трясутся. Ожидаем, пока эта "туча" пойдёт на нас. Но они не пошли. Отменили атаку свою. А потом, на завтра, нас подняли и - туда…. Это я уже рассказывал. Вот это было самое страшное. Потом уже сердце закаменело, и так страшно не было.

Вот, помню ещё один момент где-то в середине войны, когда я ещё в пехоте был. Начальство наше вот что придумало. Наш батальон должен был открыть огонь из своих траншей по немецким позициям через "нейтралку" из всего оружия: винтовок, пулеметов, автоматов, минометов - со всего, что стреляло. Начальство решило, что мы же в своих траншеях хорошо замаскированные. Мы должны были немцев отвлечь, а с другого фланга другой батальон должен был наступать на немцев. А ни хрена не получилось. Как только мы начали стрелять, немец как начал по нас бить, как дал по нам порядком! Все на дно траншеи залегли, кого-то ранило, даже убитые были. И по тем, что с фланга в атаку пошли, немец тоже дал. Ну, и тогда наши прекратили хернёй такой заниматься. Ну, в войну пробовали по всякому. Учились воевать, так сказать.

Доводилось видеть расстрелы? По каким причинам?
Видел. Первый раз это случилось, когда после первого или второго ранения, не помню точно, перед отправкой на фронт. Уже был сформирован взвод. Нас уже подготовили. Были занятия. И было последнее занятие на поле. Поставили оцепление, часовых. А после занятий двух часовых не нашли - они, видать, решили убежать. Ну и давай искать их. Где-то нашли их. Тогда построили нас. Вывели их перед строем. Заставили вырыть яму. Зачитали приказ: "…изменников Родины … расстрелять!" И тут их сзади двое солдат из винтовок застрелили, и сразу в яму эту столкнули… и - конец. А потом уже тех, кто бежать хотел, перестали расстреливать - придумали штрафные роты.
Второй случай был, когда мы уже прошли Белоруссию и были где-то возле Пруссии. Один солдат - так уже ему захотелось - и он снахалил девушку. А она пошла и пожаловалась начальству. Нас построили, а ей сказали: ищи. Она нашла. Так его и расстреляли перед строем.

Случалось ли видеть, чтобы убивали пленных?
Нет. Такого никогда не видел. Если уже сдался он в плен, то собирают и отправляют в тыл. Когда идёшь и бьёшь по нему в бою - так это другое дело. А когда уже сдался - так сдался, не трогаешь.

Когда шли в атаку какое расстояние между бойцами в цепи?
Да по-всякому. Метра 3-4. Смотря народу сколько. Когда сначала - по 13 человек в отделении было, густо шли. Когда уже побьют, остаётся мало нас и расстояние больше. Артиллерийской подготовки никакой не было. Разве что пушка где-то бухнет пару раз. Шли в атаку. А немец по нас издалека из пулеметов…А потом уже в 43-м под Витебском на боле боя уже столько было наставлено! И пушки, и "катюши"! "Катюши" всё время на передовой. Выли и выли… Потом только уже пехота шла.

Но с немцем было тяжело воевать. Потому, что он был сильно вооружен. Тяжело было. Немец запасные позиции нароет… Когда артподготовка начнется, то он по траншеям в тыл перебегает. Когда наша пехота пойдет - он назад, и опять стреляет, и снова ни черта не сунуться. А без артподготовки - вообще не знаю, как немца взять было…
В конце войны уже появились такие снаряды, что говорили, что мы в немца "сараями" кидаемся. Снаряд этот в ящике прямо на земле стоит и током подключается. А когда летит, то вместе с ящиком и с таким звуком…

Какие отношения с женщинами на войне были?
Солдаты всех женщин звали "Рама". Не говорили там Зоя, Валя… Кричали: рама, рама идёт! А женщины в ответ: "Держи хер прямо!" Солдаты вообще недовольны были, что женщины возле штаба крутились, возле начальства. Вот мы сидим в окопах. А тут женщина-снайпер пройдёт со снайперской винтовкой от штаба к нам. Поглядит в свой прицел, выстрелит иногда, если увидит что, и назад. У командиров батальона,полка и другого начальства были фронтовые жены - что тут сделаешь.

Когда шли в атаку, кричали "За Родину! За Сталина!"?
Кричали только "УРА!". "За Сталина!" не кричали - на хрен это надо?! Сначала вообще такого не было. Это потом началось. Я кричал только "Ура!".

С каким личным оружием пришлось воевать?
Сначала с винтовкой. Потом автомат был с круглым магазином на 70 патронов где-то. Автомат лучше, чем винтовка. Винтовка - 5 патронов, затвор все время передергивай, и все время её по земле волочишь. А автомат - лёгкий, удобный. Наторкаешь в магазин патронов. Потом, под конец, у меня автомат с рожковым магазином был, и с прикладом, и рожки запасные.

Ваше мнение - в пехоте хуже всего?
В пехоте, конечно. Но говорили, что в танках тоже хреново. Так танкист говорил: не знаешь - выскочишь в следующий раз или не выскочишь. В танк садишься, словно в гроб. Много танкистов погибало. Много сгоревших танков видели, когда шли. Там уже и смотреть не на что было - танк горит неплохо. В артиллерии лучше, чем в пехоте. Вместе - только в обороне, в атаке вперед идти не надо.

В комсомол на фронте приняли?
Комсомольцем я был, только когда на передовой находился. Отец с матерью же не любили комсомол, и вообще советскую власть - им она не нравилась. Ну, записался комсомольцем, получил книжку - и на фронт.
А как ранит меня - я эту книжку сожгу или дену куда-нибудь. Приезжаю в госпиталь, и опять записываюсь некомсомольцем. Потом опять - в часть. Там припрут - не откажешься, опять в комсомол. Так домой и пришел некомсомольцем.

Какое отношение у солдат было к смертным медальонам?
Медальоны нам выдали, когда война началась. Точно помню, что не в Ташкенте, а где-то уже перед фронтом. Вот такой формы, как палец, и там бумажка всунута. А на бумажке уже написана была моя фамилия, не знаю - кто нам написал там всё. Медальон этот надо было в такой карманчик специальный в штанах засунуть. Если меня, например, потом найдут, то в медальоне всё записано: область, район - и сообщат домой. Эта традиция хорошая и никакой плохой приметы я тут не вижу. Никто против не был.

#10 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 17:55

Малый Николай Филиппович

- Я родился 21 октября 1923 года в селе Максаки Менского района Черниговской области. У родителей нас было шестеро - они тяжело работали, а мы скот пасли. В 1929 году нашу семью загнали в колхоз - описали имущество, забрали и плуги, и волов, и отцовских коней. А подушки и рушники партийные активисты себе забрали. Издевались над людьми! Не дай Бог вспомнить... А потом еще ведь голод был! Сеяли тогда в колхозе гречку вручную - взрослые сеют, а мы, дети, волочим. Штаны подвяжем и сыплем туда зерно, чтобы домой принести. И чтоб же бригадир не поймал! Трудно было, что тут скажешь, но семья голод пережила, никто не умер у нас. Я учился в школе, окончил 5 классов до войны.

- Как вы узнали о начале войны?
- Сказали по радио. Я тогда работал в колхозе. Почему-то нас, парней призывного возраста, не успели тогда забрать в армию. Осенью 1941 года пришли немцы, но у нас в Максаках их не было, а был комендант из местных и с десяток полицейских. Больше всего издевались над людьми не немцы, а полицаи - в полицейских батальонах служили бывшие советские солдаты. Они творили страшные вещи - людей убивали, бросали в колодцы детей. Мы, где живых нашли, так подоставали, а тем всем конец. А мучили людей за поддержку партизан. В нашем и соседних районах действовали партизанские отряды, было несколько боев партизан с полицией, с немецкими гарнизонами в Мене и Соснице. Но я мало знаю об этом, потому что не принимал в этом участия - жил дома и не высовывался. Мы же тогда не знали, вернется советская власть, или нет. В первые дни осени 1943 года в село пришли наши.

- Как попали на фронт?
- Дали повестку в армию, отец заколол теленка, дал мяса на дорогу. Я был призван 10 сентября 1943 года Менским РВК, а потом нас машинами привезли в Сосницу, были мы там где-то две недели. Мать мне туда привозила поесть. Плакала: «Боже сохрани, ну ты же ребенок еще совсем - маленький, худой. Куда же тебя забирают?». А мне ведь тогда уже почти 20 лет было. Тогда же, в 43-м, на фронт забрали моего отца и двух старших братьев. Они служили вместе в пехоте и погибли в одном бою в Белоруссии, в Гомельской области, в болотах. Я ездил туда на братскую могилу, сотни людей там похоронено.

Научили, как стрелять из трехлинейки, как ее перезаряжать, и забрали меня в пехоту. Сначала нас погнали на фронт еще в своей одежде. Только когда нас осталось немного во взводе, то переодели в форму. Попал я рядовым под Новозыбков Брянской области в 221-ю стрелковую дивизию, 1-й стрелковый батальон, 2-ю роту. Из оружия у меня был карабин Мосина со штыком и гранаты. Пополнение в пехоту приходило постоянно, и выбывали очень быстро. Моего года рождения, 1923-го, из нашего села было призвано 10 человек, из них четверо погибли в первые дни на фронте - еще в своей одежде. А домой пришло нас двое из десяти ...

- Что происходило с вами на фронте?
- Когда я пришел в роту, фронт стоял, и больших боев не было - только небольшие перестрелки. А недели через три, или через месяц - точно уже не скажу - мы пошли в прорыв. За день до этого был налет немецких штурмовиков, побило много наших. Их авиация долбила нас здорово! А бывало и такое, что немцы отойдут, а наша пехота вырывается вперед, и тогда наши же штурмовики бьют по нам – думают, что это немцы. И вот утром мы пошли в атаку. Немцы были в траншее, а перед ними еще была натянута колючая проволока - ее еще нужно разрезать. Мы на них шли в полный рост. Кричали «ура», а за нами еще ехала пушка-сорокапятка на лошадях. Пробежали метров пятьдесят, и по нам ударил немецкий реактивный миномет, мы его называли «ишаком», потому что звук снарядов похож на ржание. Потом еще их пулеметы начали бить, но мы уже успели подойти близко и добрались до траншей. Тогда немцы проморгали нас – спали, что ли. Стали забрасывать их гранатами, расстреливать в упор. Ближний бой - это страшная штука, нельзя передать словами! Стрельба, крики, а тут возле тебя раненый умирает, хрипит... У меня рукопашного боя не было, Бог миловал... Я невысокого роста, худой был - убили бы меня, я думаю. Выбили мы тогда немцев с первой линии обороны, а человек 13 или 14 взяли в плен. В том бою погибла половина нашей роты. Подъехала полевая кухня, пошли мы поесть, и тут немцы начали сильный артобстрел. А перед обстрелом они пускали самолеты-наблюдатели, чтобы наводили огонь артиллерии. И тогда летал их самолет, а когда стали стрелять по нему, то он отлетел дальше. Когда начали рваться первые снаряды, солдаты стали разбегаться, прятаться, на моих глазах осколки косили людей... Очень много тогда погибло! Меня ранило в правую ногу – осколок снаряда попал в бедро. А двух других этим же снарядом убило.

Восемь месяцев я лежал в госпитале в Новозыбкове. Потерял тогда много крови, думал что все, конец мне. Девушки-медсестры говорили мне: «Будешь жить». И правда, начала рана зарастать, стало мне лучше, и тут я тифом заразился! Температура поднялась так, что как будто заживо горишь! Память отбирать стало... В моей палате лежали узбеки - здоровые мужики, так они не выдерживали такой температуры и умирали. По два-три трупа каждый день выносили! А я выжил, поправился понемногу. Познакомился я там с медсестрой - такая была хорошая девушка! Красивая, стройная, спасай душу! Звали ее Нина Дубринская, украинка. Говорила,что вылечит меня и никуда от себя не отпустит. И поесть мне носила, и переодевала, а бывало что и спала возле меня. Спрашиваю ее: «Ты что, в меня влюбилась?». Говорит: «Влюбилась, будешь мне мужем».

Приехала ко мне в госпиталь мать, привезла бутыль водки врачам, а мне меда, коржей – думала, что я голодаю, а мне и так там жилось хорошо. На фронт эшелоны шли, так моя мать залезла на платформу с танками и доехала! Я матери и говорю: «Думаю Нину замуж брать». А она мне: «Я тебе возьму! У нас девушек своих хватит!». Нина мне потом говорила: «Пусть говорит, а мы свое знаем!». А потом я воевал дальше и ее не нашел, так и не знаю, что с ней стало. После того как поправился, взяли меня в санбат. Командир санбата сказал: «Нам таких надо!». Я шустрый парень был, работящий, не пьяница, ничего. В санбате я раненых перевязывал, носили мы убитых - а их много было, ну и помогал, если что надо. В санбате можно было выжить – еды было сколько хочешь. А один раз я увидел, как пехота шла с фронта после боев, и среди них я встретил семь человек земляков, из моего села. Они давай меня расспрашивать, как я в санбат попал и можно ли у меня подкормиться. Говорю им: «Сейчас вынесу!». Так я взял американской тушенки, хлеба, вынес им в кусты – чтоб, не дай Бог, не увидел никто. Съели они все сразу, благодарили меня, говорили, что не забудут. После войны приехал к себе в село, а из них в живых остался только один, ему на фронте ногу оторвало. Пришел он ко мне в хату и говорит: «Пошли теперь ко мне пообедаем! Выручил ты тогда меня». И потом, сколько этот человек жил, меня всегда благодарил.

Больше двух месяцев пробыл я в санбате, а потом попал к командиру противотанковой артиллерийской батареи, майору, в адъютанты. Он увидел меня в санбате, а у него как раз адъютанта убило, и взял к себе. Стал младшим сержантом, выполнял поручения командира, он меня и в отпуск с собой брал, в Конотоп ездили, он был оттуда родом. Так что мне неплохо было с ним. Там я и прослужил до конца войны. Прошли мы по Западной Белоруссии, по части Польши и закончили войну в Восточной Пруссии, под Кенигсбергом. Там у меня тоже был карабин и гранаты, но в боях я мало участвовал - был при командире.

Что сказать, мне очень повезло на войне! И командиры мне попадались хорошие. Там бывало, что если командир издевается, то солдаты и убить могут. Один пехотный лейтенант, узбек, очень издевался над своими солдатами. Так я сам видел, как он спал, а его солдаты скрутили, бросили в мешок из-под шерсти и потащили к реке. Адъютанту сказали: «Молчи!». А тот лейтенант вырываться начал, проситься, но где уж там! Если выпустят, то постреляет их всех - у него же пистолет! К реке притащили, бросили в воду, только пузыри пошли. Многие наши погибли от немецких снайперов. Один раз пошли наши солдаты, пехотинцы, брать мед на пасеке, под Кенигсбергом это было. Там и полегли... Всех шестерых снайпер перестрелял. Лежали мертвые, а возле них два ведра с медом. Они еще мне перед этим говорили: «Пошли с нами!». А я не согласился, еще и говорил им, чтобы не шли. И их командир взвода говорил, чтобы не шли. Но разве они слушали? Там у немцев в погребах продукты были какие хочешь. А наш солдат жадный, до того жадный! Как зашел, так и гребет! Сколько такого было – вытащит из погреба целый мешок, за дом зайдет, а там немец... И уже солдата нет. А я на это не решался - не брал ничего, на черта оно мне сдалось? Когда меня забирали на фронт, отец говорил: «Не лазь нигде по домам, ничего не ищи, тогда может быть, жив будешь. А так тебя убьют!». А много было таких, которые лезли. Убьют, так убьют. И погибали. Тут месяц или два до конца войны, а его убили. Ждут мать и отец... А я и посылок домой не посылал никаких. Вот разве что часы какие-нибудь или зажигалку у пленного заберу, а так больше ничего.

- Как кормили на фронте?
- Не очень. Масло, например, давали только раненым. Водку или спирт выдавали перед атаками. И махорку выдавали нам. Я и тогда, и после войны долго курил, потом бросил и уже лет двадцать не курю. Я так скажу - если бы не Америка, конец бы нам был, дорогой! Помогли они нам здорово - и продуктами, и техникой, и одеждой. У нас ведь нечего надеть было.

- Как вы и ваши товарищи относились к политрукам?
- Да как... Газеты они нам читали. Как отойдем дальше от фронта, соберутся они и врут дальше некуда. Говорили, сколько убитых, сколько раненых. А он знает, сколько там их? Тут командир о своих часто не знает, кто в строю, а кто нет, а он врет... Плохо относились мы к ним, одним словом. И к командованию я относился плохо. Они же людей гнали на смерть как скот, дырки нами затыкали! Тогда же Сталин всем руководил, как скажет, так и будет – все боялись его. Раз было, у нас из пехоты двое парней убежали домой. Ну и что же? Поймали, судили трибуналом и расстреляли.

- Как вы относились к немецким солдатам?
- Люди как люди. Простые фронтовые солдаты не виноваты, они такие же, как и мы. Вот эсэсовцы, это звери были! Прикручивали наших солдат к телефонным столбам, расстреливали и так оставляли. Издевались над молодыми ребятами, дальше некуда!

- А какие были отношения Красной Армии с немецким населением?
- Всякое бывало. Были такие, что насиловали, убивали. Я сам видел, как танкисты затащили молодую девушку к себе на танк, и повезли... Были такие, что издевались над людьми! Я такого греха на душу не взял, а с немками договаривался по-хорошему. А сколько поймали триппера этого! И я поймал, черт его возьми! Лечился тогда после войны в госпитале. А лечили как? Молоко кипятили, а потом горячее кололи прямо в хер. Оно опухлое такое становится, как грыжа! У человека температура поднимается выше 40 градусов, и бацилла не выдерживает, гибнет. Но не каждый выдержит такое - умирали люди! У меня в палате двое при мне умерли. А я вылечился, слава Богу. И офицеры там лежали с нами - майоры, капитаны, лейтенанты. И сифилисом болели люди, чего там только не было! И вши у нас были, к концу войны, правда, меньше стало - вытравили химией. Так я после того зарекся что-то иметь с местными девушками. Какая бы красивая ни была, не хочу и все!

- Немецкий язык знали?
- Немного знал, сейчас почти все забыл. «Ком», «цурюк», «вег», «форвартс», «хенде хох», вот и все (смеется). А тогда мы с немцами как-то могли понять друг друга. После войны я служил в Берлине, мы охраняли пленных немцев и скот, который потом вывозили в Союз. Видел американцев в Берлине. У них служба была легче, чем у нас - они себе на машинах ездили, курили папироски. Они угощали нас папиросами - хорошие папиросы, такие длинные, что на полдня хватит курить. А мы им по сто грамм наливали. Американцы были неплохие люди.

- Верили в Бога на фронте?
- Я верю в Бога, и на фронте молился, а как же. Там многие молились, и те, что были неверующие.

- Надеялись выжить на войне?
- Не думал выжить. Иногда надежда проскочит, тогда ходишь, думаешь, куришь в рукав, аж рукав шинели прожигал. Страшно было...

- Какие награды имеете?
- Медаль «За отвагу» и медаль «За взятие Кенигсберга». «За отвагу» мне дали за один бой в Восточной Пруссии, в 1945 году. Тогда было большое наступление, и мы взяли в плен человек 40 немцев. В конце войны немцы часто сами сдавались в плен. Я отвел их в штаб.

- Войну часто вспоминаете?
- Сейчас почти не вспоминаю. Да я и не хочу вспоминать. Как подумаешь, так Боже сохрани...

- Расскажите о вашей жизни после службы.
- Демобилизовался я в 1948 году и приехал в родное село. Немного побыл дома, и вот черти меня понесли на храм в Степановку (смеется). Мать не пускала, а я пошел. Я бил в бубен, а еще один парень на гармошке играл. Тот гармонист мне говорит: «Молодец, ты под гармошку подбираешь». Ну и девушки нас окружили, я с одной потанцевал, со второй. А потом за меня агрономша из Берестовца еще с одной начали спорить - к кому мне в гости идти. Меня девушки любили! Спрашивают: «Кто тебе больше нравится?» Говорю: «Берестовская!». «Правду говоришь? - Правду! ». Пошли с ней в сельсовет и расписались.

- А мать что сказала?
- Она не знала! А когда приехал домой, и сказал, что уже расписан, спрашивает: «Кто такая?». «Агроном. – О, так это большой чин! Молодец, что такую взял».

Евдокия Кирилловна у меня очень толковая женщина была! Работала агрономом на четыре села - Берестовец, Степановка, Сидоровка и Воловица. А я на ферме работал. Платили мне деньги, зерно давали - можно было жить. А если дрова нужны, то ребята привезут, а я им магарыч выставлю, и хорошо. В Берестовце тогда было четыре колхоза - «Червоный Пахарь», «имени Ворошилова», «Звезда» и еще какой-то, забыл. При Брежневе мы пожили неплохо. Обеспечение было хорошее, и деньги у людей были. Бокал пива 25 копеек был. А теперь что ты за них купишь? И работы сейчас нет в селе - фермы развалили, скота стало мало.

Уже 10 лет, как моей жены нет в живых. Вырастили мы с ней двух дочерей, есть шесть внучек, уже и четверо правнуков есть. Мне сейчас 87 лет, но здоровья еще немного осталось. Держу хозяйство, а когда тепло, езжу на велосипеде в родное село Максаки, за 30 километров отсюда. Я сейчас самый старый мужчина в селе. Никогда не думал, что доживу до такого возраста!

#11 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 17:56

Морозов Евгений Давыдович

После освобождения Курской области в ряды Советской Армии призвали 180 тысяч курян. Часть призывников попали в бой сразу с порога дома, а я почему-то оказался в запасном полку в Марийской АССР, 33-й запасной стрелковый полк. В котором готовили артиллеристов, расчеты 45-мм орудия, я учился на наводчика.

До войны я окончил 9 классов и вот, когда мы прибыли в запасной полк, нас на лугу построили: «Кто имеет 10 классов – 10 шагов вперед!» В эшелоне 2 тысячи солдат, допустим, а вышло только полсотни. Их сделали младшими командирами, ефрейторами. 9 классов – это артиллеристы, минометчики. А все остальные стрелковые, пулеметчики, пехота. Я с 9-ти классами попал в артиллерию.

В полку я очень интересовался артиллерией, брал плакаты, всякие схемы. Мне очень было интересно, как орудия стреляют с закрытых позиций. Я самостоятельно это изучал. 45-ка – она же маленькая, только на прямой наводке работает. Командиры все удивлялись – и зачем тебе это нужно? А мне просто было интересно, вот я и учил.

В запасном полку я обучался 6 месяцев, с марта по октябрь. В октябре наше обучение окончилось. Из нас сформировали артиллерийские расчеты, выдали орудия и мы отправились в Белоруссию.

Ехали долго – бесконечные бомбежки, все вагоны пробиты пулями, можно звезды считать, без конца воздушная тревога. Мы по тревоге, как горох из ведра, из вагонов выпрыгиваем и в кювете прятались. Бывало – путь разворочен, стоим, ждем пока починят. Но, в конце концов, приехали.

Первое мое впечатление – командованию доложили, что немцы именно на этом участке приготовили прорыв, разведчики сказали, что слышали там звук танков. Срочно нужны были противотанковые орудия. Ну, а 45-ка – она точнее винтовки. Очень точно бьет.

В расчете я был наводчиком. Но во время боя я становился заряжающим. У наводчика должен быть меткий глаз и крепкие нервы. А заряжающий должен быть сильным, так что – для целесообразности я становился заряжающим, этот снаряд подает, а наводчиком у нас был сибиряк, он на гражданке на белок охотился – глаз верный, нервы крепкие, мы ему доверяли.

В общем – срочно нужны противотанковые пушки и нас направили на этот участок. Ночь, темнота, нам дали лошадей, так-то шесть человек – мы спокойно могли откатить эту пушку, но ночь, бездорожье, и нам дали лошадей. Прибыли на место, окопались и я почувствовал суету, противоречивые команды. Недобрая такая суета.

На рассвете поднялась белая ракета, осветила, и понеслось. Немец повел артподготовку, молотил из пушек, но это не очень сильно было, потом я в таких переплетах бывал – там 200 пушек на квадратный километр, а там не так было.

После артподготовки загудели моторы и показалось два танка. А у нас на позициях 5 пушек стояло, и мы практически одновременно выстрелили. Один танк остановился, а второй крутиться стал, ему гусеницу разбило. Немец озверел, он так стал бить, и минометы… Одна мина рядом с нашей пушкой упала, в результате –пушка оказалась верх колесами, трех ребят из расчета убило, двое раненых, а мне повезло, я остался невредимым, только ушибло сильно ушибло. Когда очухался, побежал к другой пушке, помогать то надо. А там попал снаряд в щиток, но ее позже отремонтировали, а остальные орудия вообще уничтожили. Но немецкая атака сорвалась, потом наши Т-34-ки подошли.

Вот такой у меня был первый бой. После него меня и еще троих ребят послали в Подмосковье, на переформирование. Приехали. Смотрю, формируется какая-то часть. Пошел посмотреть, что там. Там стояло человек 200. кричат: «Повара есть?» «Есть», – руки поднимают. «Кузнецы?» – одна, может быть, рука поднялась. Разные специальности спрашивали. Дошла очередь, спросили: «Артиллеристы есть?» Я поднимаю руку. Мне: «Ну-ка иди сюда. Какую пушку знаешь?» «45-ку с пулеметным прицелом». Потмо еще вопросы задавали, я отвечал. Почувствовали, что я знаю, говорят: «Пойдем к командиру». Пришли. Такой рыжий, бравый молодой стоит, на груди награды, спрашивает: «Откуда?» «Курский». «Земляк, я тоже из Воронежа». Он мою фамилию записал и отправил на погрузку снарядов, и пока я грузил снаряды, они уехали на ночевку в какую-то деревню. Я жду, как пёсик, около вагона, не жрамши, совсем ничего не ел, силенок нет. Думаю, нет, надо отсюда уходить. Тут машина подходит, со сменой часовых, и спрашивают: «Кто тут Морозов?» Я говорю: «Я». «Поехали со мной». Приехали в деревню. Смотрю, стоят танки-самоходки, СУ-76, а навстречу мне солдат идет. Я к нему: «Слушай, поужинали?» «Да. Уже котлы помыли». «Я снаряды грузил, устал, есть хочу. Где можно перекусить». «Пойди к Петьке Фролову, попроси, он тебе что-нибудь даст».

Иду, есть хочется. Смотрю, машина груженная хлебом стоит. Этот Петька сидит, что-то пишет, морда круглая. Я говорю: «Дай хлеба», – а сам подальше, а то думаю, ударит, вместо хлеба. Он спрашивает: «Сколько?» «Нас трое, дай буханку». Он говорит: «Иди, возьми». Я рот открыл, подхожу, хлебом пахнет. Беру буханку, она теплая, шершавая, никто меня не бьет. Я ее за пазуху и задом, задом от машины. Сел в кусты, проглотил, живот надулся. А съел бы еще, но пойти, попросить, стыдно, а украсть – страшно.

В дом зашел, там ребята вповалку спят. Утро. Поднимаемся, кричат: «На завтрак!» Я всех перегнал. Кухня стоит. Я ему говорю: «Мне на двоих», – повар мне черпаком пшенной, жирной каши и колбасы американской дал, толстых два куска колбасы, и два куска хлеба. На ходу сожрал колбасу, хлеб в карман. Кашу не доел, ночью съел буханку, каша уже не лезла. Накрыл котелок бумажкой и говорю: «Не трогайте!». Ребята на меня посмотрели, но никто ничего не сказал. Не успел повернуться, уже кричат: «На обед!» А у меня в котелке каша, я на ходу кашу ем. Мне налили котелок жирного, густого супа. Я этот суп похлебал. «Давай быстрей котелок, кашу положим, кусок мяса, хлеба», – а у меня карманы полны хлебом, котелок полон каши. С тех пор жадность осталась. Помню я часовым стоял, и шла машина. Сапер говорит: «Слушай, солдат, посмотри, что тут». Я посмотрел, что везут, оказалось концентрат, прессованный горох, очень вкусный. Я пачку и унес. Мне он был не нужен, а все-таки взял пачку концентрата. До сих пор стыдно, как я мог положить его в карман. Так и началось моя служба в самоходчиках.

Потом я стал артиллерийским разведчиком. Мы входили во взвод управления, в этом взводе четыре разведчика, четыре радиста, четыре мотоциклиста и командир Скрыкин. Я с ним всю войну провоевал…

Наша задача – наблюдение за немцами, ну и по дороге едем, что-то там подозрительное: «Морозов, Сидоров, Петров - осмотреть!». Это страшное дело. Входим в деревню, там открытые окна, открытые двери. «Морозов, что там?» А мне-то страшно, вдруг там немцы сидят? Или едем на передний край. Самоходки резко останавливаются, механик-водитель говорит: «Посмотри под тем мостом, нет ли мин». Полковник говорит: «Какие тут мины тебе? До нас целый полк прошел, 21 машина». А механик такой думающий парень был. Там не деревянный мост, а трубы стоят большие. Пошли, смотрим – противотанковые мины, штук по 5 по разным сторонам. Подошли минеры, разминировали. А закон какой – след в след, друг за другом, чтобы на мины не наскочить. А тут один командир стоял, стоял, решил вперед продвинуться. А немцы схитрили… Стали объезжать – взрыв. Механику оторвало палец…

Или еще случай был, уже в Германии. В лесу бой был, наши машины змейкой стоят. Кричат: «Морозов, к полковнику». Спрыгнул, подбежал к нему. Он мне: «Видишь огонек?» «Вижу». «Там командование стрелковой части. Им нужны карты». Я говорю: «Слушаюсь». «Ладно, - говорит – возьми ещё Крылова». Я говорю, Крылов, ко мне. Говорю: «Нас посылают с тобой, карты отнести. Пойдешь?» «Пойду». Еще один, санинструктор, догоняет нас: «Можно с вами?» Да нам-то что, хоть весь полк.

Приходим туда – деревня, тихо. Там бой, а тут никого нет. Два часа ночи, темно. Глянули, в одном доме огонек горит. Подошли. Увидели, два мужика водку пьют. Показал ребятам палец, а сам по стеклу стучу. Спрашивают: «Кто там?» Я еще раз ударил. Один встал, пошел к двери. Я тоже к двери. Открыл. «Вер? (Кто?)» «Русиш солдат». Открыли дверь. Крылов умный был парень, он погиб позже, он понимает, что надо действовать – сразу врывается. Этого у двери оттолкнул и сразу по комнатам. Нет никого. Немец опешил. А Витковский тоже соображает, не пошел в дом, стоит там, на улице, смотрит, мало ли что. Все по уму. Я говорю: «Что, шнапс дрынкаешь?» Он нам наливает. «Найн, найн», – разве можно пить. Мы вышли, дверь прикрыли и пошли. Идем, все следующие дома закрыты. Заходим во двор, темнота, каменные стены, ставни. У меня сердце екнуло. Я говорю: «Приготовить оружие к бою». Крылов говорит: «Ты что, обалдел что ли?!» Я говорю: «Слушай мою команду, оружие к бою!» Двухэтажный дом, а наверху светится окошечко. Говорю: «Крылов наверх». Крылов, когда полез, ноги светятся. Витковский, за угол, а сам встал так. Крылов поднимается, открывает дверь, а там немец стоит в каске. Крылов, как хватил его за шиворот, и с этой лестницы, как турнул. Немец разбился вдребезги, ничего не может понять. Крылов дверь на цепочку закрыл. Думаю, умница Крылов и тут вижу – дверь в подвале открывается. Так бы я не видел, но там плошка или свечка горела, огонь осветил. Немец выглянул на шум. Что такое? Крылов: «Немцы тут!» Я говорю, давай закроем и бегом. Нас трое, а их много! Задушат! А Крылов говорит: «Я гранату сейчас брошу!». Они почуяли, увидели, что происходит. Подняли носовой платок, сдаются. Из подвала еще двенадцать человек вылезло. Мы их погнали, спрашиваем: «Кто-нибудь по-русски говорит?» Один по-польски трошки разумел. «Оружие есть?» «Нет, все побросали». Крылов говорит: «Может, пойти собрать автоматы. Приведем безоружных, это минус». Я говорю: «На хрен их оружие, не надо ничего». Спрашиваем: «Там еще кто-нибудь есть?» «Офицер. Но он сбежал. Вот его сумка у меня». «Веди своих вон туда, к танку». Подвели к машине командира, стучим: «Товарищ полковник, ваше приказание не выполнено». «Лучше тебя и не посылать. Как тебя пошлешь, так ничего не будет выполнено!» «Товарищ полковник, там немцы!» «Какие немцы! Все время немцы, немцы», – он такой был, все время гудел. «Товарищ полковник, так мы их привели». «Так, где же ты их набрал? Что я с ними буду делать?» Правда, что с ними делать. Сами стоим, дрожим. Я говорю: «Товарищ полковник, вот офицерская сумка. Он сбежал, а сумка осталась. Совершенно секретные бумаги». Их сразу в штаб армии. Оттуда по рации: «Разведчикам объявить благодарность». Пришел замполит: «На славу ребята поработали». Полковник: «Думаешь, на славу?» «На Славу! Решили Славу им дать». И нам всем троим дали орден Славы.

Потом мы пошли на Берлин. Берлинская операция состояла из трех этапов. Первый этап – надо было расчленить группировку, которая была в Берлине. Она была мощная. Ее надо было расколоть. В этом вот мы и участвовали. В результате немцев расчленили, и они в котле оказались, на юго-востоке Берлина. Вот мы там охраняли.

Прискочили туда, когда ехали, увидали людей, подумали, что это беженцы. С километр, примерно, какие-то люди спускались сверху вниз, долго голову ломали, оказалось, это американцы. Наконец, мы приехали в пункт назначения. Речушка течет, немцы ее к тому времени перескочили, мост разобрали. На том берегу возвышенность была, и немцы там просто кишели. Сложили винтовки, автоматы, зажгли костры, пищу готовили. Мы подъехали, поставили самоходки, ждем. Глядь, вечером перебирается один немец, плохо одет, коверкает русскую речь. Говорит: «Где ваш командир? Хочу с ним переговорить». Подошел новый командир, майор Гуляев, мы его тоже полковником прозвали. Я рядом стою. Немец говорит: «Командир, наши солдаты готовы сдаться в плен. Но просят, чтобы только мост восстановили». Гуляев говорит: «Во-первых, я буду разговаривать только с вашим генералом, а во-вторых, я тебе не строитель, хочешь жить, так сам себе мосты строй. Пошел вон!». Только на таких условиях, это же уже не 1941 год, а 1945 год. Недовольный солдат ушел. А майор  и говорит: «Слушай, попробуй, ударь самоходкой по дереву, может достанет до того берега». Ну мы пару деревьев свалили, немцы угомонились. Потом пришли саперы, построили им мостик на скорую руку. И немцы полезли, как фарш из мясорубки. И тогда мы стали их сопровождать по бокам. Они идут и идут.

Второй этап – уничтожить котел. И третий этап – брать Берлин. Берлин то взяли 30 апреля. А мы 29-30 пленных сопровождали, а потом нас в Берлин направили. Берлин – огромный город, горелый, разрушенный, американцы поработали здорово, все разбили. Страшно было. Немцы попадались голодные, испуганные, а мы боялись, что нам сверху могут что-нибудь швырнуть… Они же всю молодежь призвали, парнишки 15-17 лет. Помню, какой-то из винтовки стрельнул в нашего командира, но не попал. Пуля еще позвякала, а он по крыше убежал. В него пульнуть ничего не стоило, но что его одна смерть… Наши не стали стрелять, пожалели. Этот пацан спрыгнул, подвернул ногу, винтовку бросил… Вообще, в Берлине нам боев не досталось.

На второй день в Берлине рано встали, позавтракали, подъехали к рейхстагу, к Бранденбургским воротам. Поднялись туда… Берлин, как на ладони весь виден, подошли к рейхстагу, расписались. Все было исписано – на столбах, на колоннах, даже на потолке умудрялись писать, кто чем, кто карандашом, кто углем. Я головешкой написал: «Морозов из Курска».

Это были счастливые минуты. В Берлин придти! Пошли специально посмотреть их метро, оно было залито водой. Что осталось в памяти, это очень много американцев. Сидят в машинах, сигара во рту, одной рукой рулит и едет: «Рус, выпить хочешь?» «Давай». Он стакан наливает, а наш – хлобысь этот стакан, и еще смотрит. Без закуски, без всего.

- Евгений Давыдович, вы сказали, что в запасном полку вас не кормили. Все так плохо было?
- Нас почти там не кормили. После нас там сделали лагерь для заключенных. Там только небо, песок и сосны, ближайшая деревня в 5 километрах, но мы даже не могли мечтать туда попасть, потому что марийцы, а особенно марийки, знали, что если к ним придет солдат – он обязательно полакомиться захочет. И они держали собак на привязи, как только увидят, так начинают травить . Хоть они и сами прогоняли воров, но все равно идут к командиру и жалуются, что вот приходил, командир находил виновного, и серьезно наказывал. Хотя, если бы даже вешали, все равно поползновения были бы – молодость-то бушевала!

На фронте страшно было?
- Конечно. В одном бою мне стало плохо, но пожаловаться нельзя. Кому я скажу? Солдату такому же, что мне стало плохо, что он может сделать, скажет, посиди. А командиру пожаловаться, подумает слабак какой. Нельзя поддаваться, и признаваться нельзя.

- А как самоходчиков награждали?
- По-разному. Когда я вернулся из госпиталя, мне замполит сказал: «Морозов, приехал, иди, получи медаль «За Отвагу», – раненым по возвращению давали медали. Я  пошел за медалью в штаб, а сам думаю: «Ну как же я приду и скажу: дайте мне медаль? Наверное, как положено, будет построение, Морозов, два шага вперед, поздравляю»… И я не пошел, соответственно медаль и не получил. А потом уже, после войны, мне пришло на ум, думаю, а, может быть, ведь медаль «За Отвагу» давали приказом по полку, может приказ остался где-нибудь? Я пришел в наградной отдел военкомата и в течение 10 дней пришел ответ: «Товарищ Морозов, во время Великой Отечественной войны вы награждались орденом Слава номер такой-то, Красной Звезды номер такой-то»… Все перечислили, а чтобы дать орден Красной Звезды по статуту, я должен был сбить или самолет, или штук пять танков, так дали по совокупности.

А так у меня случай был. Я же на войне никогда не пил, свои 100 грамм я ребятам отдавал. И вот в Германии я стал собирать ребят, мой день рождения подходит, говорю: «Я вам отдаю свои 100 грамм, а потом в день рождения вы отдадите мне», – нас человек 15 было, полтора литра, мне хватит отметить. Они согласились. Пригласил командира на празднование, и, заодно, отпросился у него рыбку половить. Он разрешил. Мы на мотоцикле, взяли с собой три противотанковые мины, приехали к пруду. Мотоцикл поставили, у немки попросили лодку. Поплыли. Озеро здоровое, глубокое. Мину пустили, бух, ничего нет. Поехали дальше. Бух, почти под лодкой, вода потекла. Бросаем третью последнюю, глянули, плавают белые палки какие-то. Подплыли, это судаки, немцы на лодках уже мелочь собирают. Мы кое-как приплыли, сказали немке, что все в порядке, спасибо, дали ей одну рыбину, и уехали, а что лодку разбили, не сказали. И вдруг вечером приходит старшина-писарь из штаба полка, он пил здорово, говорит: « Морозов, приехали из штаба дивизии, мне нужна водка. Дай. Я тебе потом отдам». Я говорю: «Нет, послезавтра у меня праздник, я готовлюсь, позвал людей, я не могу». Он говорит: «Я тебя прошу на дело». Долго просил, ушел. А 5 мая 1945 года, полковник подходит ко мне: «Морозов, иди поработай в штаб, помоги Сережке». Я говорю: «От ребят никуда не пойду. Всю войну прошел, и сейчас не пойду». Командир говорит: «Я тебе очень прошу». Раз командир просит, уже как-то неловко. Прихожу. А мне писарь, Сережка, говорит: «Помнишь, ты мне водку не дал?» «Помню». «А дал бы, я бы тебе пару орденов сделал!»

- С американцами менялись?
- На Эльбе. Меня не взяли, на посту был или чем-то другим был занят. Перед поездкой мы в лесу обнаружили фургон и летные немецкие шлемы из желтой кожи в обтяжку, целый фургон. Ребята свои шлемофоны спрятали, а в немецких ходят. Поехали к американцам в немецких. Американец говорит, давай, шапку, а я тебе каску. Менялись. Фотографировались, было очень много фотокарточек. Но когда холодная война началась, отец мне сказал: «Выбрось ты их к чертовой матери». Я их порвал и выбросил. А сейчас страшное разочарование…

- Посылки посылали?
- Посылал. Немцы все прятали, зарывали, а наши сделали щуп, и ходили по сараям с этим щупом. Нашли мягкое, взяли лопату, разрыли, а там вещи спрятаны. Мне платок достался, матери послал. Я не такой проныра, а вообще мог.

Один раз полковник говорит: «Морозов,ко мне должен приехать генерал, найди хороший домик и наведи там порядок. Нас будет там человек 6-7». Я нашел домик сижу и думаю – стол длинный, стульев хватает. А потом смотрю – дверь. Открыл, захожу туда. Какие-то посылки лежат. Я первую открыл, а там куртки. А в конце войны ребята свою надоевшую форму сворачивали и в сторону, ходили даже в спортивных костюмах. Я рад до безумия, мне больше ничего не надо. Одел, новое, чистое, легкое, мне так хорошо. А в другой посылке каракулевые шкурки были. Что мне с ними делать? Я их на стулья повесил, на пол положил. Постелил на стол белую-белую скатерть. Одну шкурку положил ноги вытирать. И пришла полковничья ППЖ, посмотреть. Увидела шкурки, говорит: «А мне шкурок не хватает!». Она как глянула на эти посылки, она озверела – стояла, выжидала, а когда открыл, как бросилась собирать!

- А как с немками?
- Было дело. Конечно. Но отдельные случаи, и добровольно. Про насилия я даже не слышал.

#12 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 17:58

Хухриков Юрий Михайлович

Я коренной москвич в четвертом или даже пятом поколении. Мои предки были дорогомиловскими ямщиками, а прадед, Степан Хухриков, даже был их старшиной. Родился я в 1924 году в семье военного, участника пяти войн, бывшего офицера сначала Царской, а затем Красной Армии. Жили на Чистых прудах, напротив «Колизея», сейчас это Театр «Современник». Учился в 311-й школе, которая находилась в Лобковском переулке, переименованном в переулок Макаренко. Со мной в школе учились Юрий Нагибин и Женя Руднева.

В 1940 году, еще учась в средней школе, я поступил в аэроклуб Бауманского района. Меня не брали, говоря, что еще мал, но я добился своего, и меня оставили при условии, что я от родителей принесу расписку с их согласием.
Первый раз поднялся в воздух на У-2 в сентябре 1940 года с подмосковного аэродрома Красково. 1 мая 1941 года в составе своего аэроклуба участвовал в последнем мирном параде на Красной площади, а в июле со справкой об окончании был направлен в Саратовское бомбардировочное училище. Быстро пройдя теоретическую подготовку, мы стали летать на Р-5. Однако вскоре пришло распоряжение наркомата обороны о передаче Саратовского училища в ведение ВДВ. Нам пригнали спортивные планеры: УС-4, УС-5, Ш-10, Г-9, «Стахановец». Были и десантные – «Рот Фронт-8» и «Рот Фронт-11». Прибыли и сильные инструкторы – Юдин, Анохин и другие. Сложность полетов на планере заключалась в том, что при посадке на нем нельзя ошибиться в расчетах – двигателя-то нет, чтобы уйти на второй круг или подтянуть чуть-чуть. Кроме этого, я прошел курс обучения командира диверсионной группы: подрывное дело, рукопашный бой, борьба с собаками. Да-да! Надевали перчатки, куртки и дрались с собаками. В октябре я со своим товарищем Борей Безруковым, с которым вместе учились сначала в школе, а затем и в аэроклубе, повез какой-то груз в Москву. Привезли, сдали груз и решили, как патриоты, махануть на фронт, благо до него рукой подать. Просочились на передний край, добыли винтовки, стреляли. Правда, Особый отдел нас быстро вычислил и задержал: «Кто? Откуда?» – Все рассказали, как есть. – «Документы?» – А у нас только справки из аэроклуба и бумаги нашей командировки в Москву. – «Чтобы духа вашего здесь не было!» – Мы ноги в руки и – в Саратов. Вся эта эпопея заняла не больше недели, но медаль «За оборону Москвы» мне вручили. Вернувшись в училище, я, как и все, написал бумагу с просьбой перевести в истребительную авиацию, и 31 декабря меня перевели в Ульяновск, в авиационно-истребительную школу. Наш аэродром, Белый Ключ, находился в 18 километрах от Ульяновска, недалеко от Волги. В училище мы сразу начали летать на УТ-1, УТ-2, И-16. Здесь меня догнало известие, что Боря Безруков погиб. Они летели ночью, планер обогнал самолет, буксировочный трос зацепился за крыло и оторвал его. В катастрофе погибли восемь человек, в том числе и он. В конце 1942 года в училище из Куйбышева пригнали штук тридцать штурмовиков Ил-2, и нас пересадили на них.

В конце 1943 года я окончил Ульяновскую школу. Почему так долго? Мне еще повезло! Многие вообще после войны окончили! Брали только самых способных, чтобы обучение заняло как можно меньше часов – бензина было мало.
Выпускников направили в ЗАП, что располагался в Дядькове, в 18 километрах к северу от Дмитрова. Там летчики проходили боевое применение – учились бомбить и стрелять. Но все обучение занимало буквально несколько часов. Вскоре приехал «купец», будущий дважды Герой Жора Паршин – это ас, штурмовик от бога, летавший с первых дней войны. Мужик отличный. Мы после войны частенько гудели в Ленинграде в забегаловке на Литейном проспекте, частенько в нашей компании бывал и Александр Маринеско, тот самый, что потопил пароход «Вильгельм Густлов». А тогда, в начале 1944 года, мы пристроились за ним и перелетели на фронт в 566-й Солнечногорский ШАП. Вместе со мной в дивизию прибыло 28 человек, а к концу войны осталось 13…
Я попал в первую эскадрилью, командовал которой Вася Мыхлик. Будущий дважды Герой. Нам повезло – мы прилетели в полк летом 1944 г. в межоперационный период, была возможность подучиться, строем походить, в зону сходить. Командир вылетел с каждым из четырех летчиков, пополнивших его эскадрилью, с целью подобрать себе ведомого. Я хорошо летал, любил летать, и он выбрал меня. Я с ним вылетов сорок сделал.
Началась война, и мы заработали на полную катушку в Прибалтике.
Воевали на Ил-2. Отличная машина по тем временам! Простая в управлении, живучая. Радиус действия был примерно 400 километров . Штурмовик нес 400—600 кг бомб, две пушки, три пулемета, один из которых был у стрелка, восемь РС и 10 дистанционных авиационных гранат для защиты задней полусферы. Мы уже летали на двухместных штурмовиках, так что задняя полусфера была защищена. Правда, расположение бензобаков – спереди, под сиденьем и сзади – создавало некомфортное ощущение, будто сидишь на бочке с бензином.

Как обеспечивался быт летчиков?
Быт и боевую работу обеспечивали батальоны аэродромного обслуживания БАО. Это их задача и аэродром подготовить, и горючее со снарядами и бомбами подвезти, и летчиков расположить и накормить. На нашей территории мы жили в землянках на 12—15 человек. Электричества не было, освещалась она «Катюшей» – сплющенной сверху гильзой, в которую был залит бензин с солью и вставлен фитиль, сделанный из полы шинели. Зимой ставили печки – буржуйки. Спали на двухэтажных нарах. В землянке было душновато, но молодость скрадывала все эти неудобства. Каждый из нас не придавал этому большого значения. Так что наутро все были свежие и здоровые. На фронте не болели, напряженность съедала всю хворь. И люди держались за счет этой напряженности.
В Прибалтике деревень не было, были мызы, и в каждой такой мызе поселялась эскадрилья. Лучшие места отводились, конечно, летному составу. Ведь чтобы хорошо работать, нужно хорошо отдыхать. Но и про технический состав не забывали. Кормили нас вкусно и сытно. Когда мы из тыла прилетели, то в первые дни мы уплетали не меньше килограмма хлеба на каждого. Мы были голодные, худые, нас буквально откармливали.

Какие задачи ставили чаще?
Чаще всего работали по переднему краю. Я один раз был на рекогносцировке, ездили на машине на передний край. Так пехотный командир говорит: «Вы, ребята, не стреляйте. Прилетайте и хотя бы обозначьтесь. Достаточно. Ну, а если отработаете – всегда желанными гостями будете!» Топил корабли в портах, четыре раза на аэродром ходил. Это очень страшно! Они очень хорошо были прикрыты зенитками. Работали и по танковым группировкам.
Боевая работа началась летом 1944 года. На двадцать восьмом вылете меня едва не сбили – в плоскость попал снаряд. Чудом долетели – дыра в метр была. Взрывная волна пошла в сторону стрелка, и осколками ему изуродовало ноги. Сигнализацию порвало. Возвращаемся на аэродром, я заруливаю, выключил мотор, выскакиваю на плоскость – стрелок Виктор Шахалев лежит без сознания. Прибежали ребята, выдернули его. Еле-еле ноги спасли, но он уже больше не летал. Вообще за войну у меня сменилось четыре стрелка, но только этот – по ранению. Оказалось, что и меня зацепило. Осколок царапнул спину. Я, правда, от госпитализации отказался. Один день потемпературил, а на второй – уже все прошло. Почему не лег в лазарет? Потому что мы прибыли на войну для дела, воевать. К тому же следующие несколько дней стояла нелетная погода, так что у меня было время подлечиться. И потом, каждый стремился сделать как можно больше боевых вылетов. Самое ценное, что приобретает летчик на фронте, в нашей штурмовой авиации, это количество боевых вылетов. Конечно, понимали, что чем больше вылетов, тем больше шансов, что тебя наградят, но за награды никто не воевал. Они сами приходили, наверное, существовала норма. Их даже не обсуждали – ну, наградили, так наградили. Тебя сегодня наградили Звездой, а меня завтра Красным Знаменем. По традиции награду заливали водкой, такой был неписаный закон обмывать правительственные награды… Нет, нет, были совершенно другие посылы, которые заставляли нас по-другому смотреть на самих себя, на товарищей. Надо было добивать зверя. На этой основе строилась и вся взаимосвязь между людьми на фронте. Главное победить, помочь довести войну до конца.

Самый опасный противник – зенитки или истребители?
Зенитки. В начале войны, конечно, истребители «доканывали» штурмовиков. А в конце войны – зенитки. Это страшное дело! Стоит несколько десятков стволов и все дуют в одну точку. А кругом еще черные шапки от СЗА. Летишь и не знаешь, кто тебя… поцелует.

Опишите боевой вылет, из чего он складывался.
Описать один боевой вылет невозможно – они стираются из памяти, поскольку похожи один на другой. Поэтому я просто попробую воссоздать некую суммарную картину боевого дня.
Вставали утром еще до рассвета, за несколько часов до того, как надо было появиться на КП эскадрильи. Умывались, но никогда не брились – брились только с вечера. У нас был случай, когда Петя Говоров брился днем, уже после того, как сыграли отбой, а тут неожиданно тревога. Он даже не успел добриться, только пену полотенцем с лица вытер. Из вылета он не вернулся… Так что бриться перед вылетом – примета плохая. Одевались в летную одежду и шли в столовую завтракать. Если погода нелетная – это одно дело, все расслаблены, шутят, а если погода хорошая и, как тогда говорили, «будет война», никто завтракать не может – не лезет и все! Полстакана чая выпьешь, и то хорошо. В обед тоже никакого аппетита.
После завтрака шли или ехали на КП эскадрильи, который обычно располагался в каком-нибудь домике или землянке. Снимали верхнюю одежду, если дело было зимой, и ожидали получения боевой задачи. Командир эскадрильи получал задачу на КП полка, потом, если позволяло время, приходил в эскадрилью. Рассказывал о цели, метеоусловиях, определял порядок выруливания, сбора, нахождения в воздухе: «Идем 1400—1500 метров, подходим к цели, атака по моей команде. Воздушным стрелкам смотреть за воздушной обстановкой. Нас будут прикрывать 4 или 6 маленьких (нас частенько прикрывала „Нормандия – Неман“)». Определялось и количество заходов. Правда, все зависело от ситуации над целью. Противодействие бывает такое – не приведи господь! Тогда только один заход делали. Все сразу выкладываешь – РС, пушки, бомбы. Если противодействие несильное, можно и несколько заходов сделать. Выстраивали круг с наклоном к земле в 30—40 градусов и интервалом между самолетами 500—600 метров и четыре-пять раз штурмовали. По переднему краю всегда несколько заходов делали.

Как назначали летчиков в боевой расчет?
В эскадрилье была «ударная» четверка. В нее входил комэск Вася Мыхлик, я, его ведомый, заместитель командира эскадрильи Коля Степанов и Витя Сперанский. Если нужна была не четверка, а шестерка, то она дополнялась другими летчиками: Дубровский, Далинский, Торопов и другие. В эскадрилье основная нагрузка ложилась на эту четверку. Среди тех молодых летчиков, которые прибыли вместе со мной, я сделал больше всех вылетов – 84, а некоторые сделали на 20—30 вылетов меньше. Всех нельзя посадить за один стол, если он маленький. Но поскольку таково было решение командира, то обижаться не приходилось.

Как получили задачу, летчики начинали готовиться – прокладывать маршрут с нанесением курса, расстояния, время полета до цели. Курс всегда прокладывали кратчайший от своего аэродрома. Стрелки тоже находились на КП и присутствовали при получении задачи, но в основном они держались несколько в стороне.
Цель определена, маршрут проложен. Вылет может быть по установленному времени или звонку с КП полка. Вот здесь нервное напряжение достигает предела, поскольку возникает разрыв во времени между получением задачи и ее выполнением. Все курят (я не помню, чтоб в эскадрилье были некурящие). В голову начинают лезть самые черные мысли.

Мы же знаем, что там нас встретит смерть в самых разных ее обличьях. Каждый переживает это по-своему. Один читает газету, но я-то вижу – он ее не читает. Он в нее уперся и даже не переворачивает. Кто-то специально ввязывается в разговор или спор. Другой байки травит, а остальные слушают. Иногда врач приходил, что-нибудь спрашивал. Обязательно надо развеяться, иначе такое «сосредоточение дерьма» в организме добром не кончится. Ведь исполнение всех элементов полета требует уравновешенности и полного контроля за своими действиями, только тогда все будет хорошо. Во всяком случае, я не помню, чтобы кто-то безразлично относился к предстоящему вылету, каждый по-своему переживал. Несмотря на такую нервную обстановку, я не помню, чтобы кто-то срывался на крик или отказывался от вылета. Был такой случай. У меня был друг, хороший летчик, Генка Торопов из Кинешмы по кличке «Волк», которую он получил за свои металлические зубные протезы. Мы с ним вместе прибыли в полк. Вылете на десятом он подошел ко мне и говорит: «Ты знаешь, настроение у меня ужасное». – «Что такое?» – «Меня, наверное, смахнут сегодня». – «Да ладно тебе». – «Ты, Юра, пойми, я сам себя не обману. Как ни крутился – ничего не получается!». – «Давай я тебе под рев двигателя колеса прострелю». – «Ты что?! Под трибунал захотел?!» Как сейчас помню, погода была паршивая. Пошли пятеркой на высоте метров 150 – из автомата смахнуть могут. Вел нас Вася Мыхлик, ведущим у меня был Коля Степанов, за нами Генка Торопов и Витя Сперанский – вот пятерка. Сделали один заход, быстро отстрелялись, на точку прилетели вчетвером – Генка погиб. Предчувствие…

Второй раз я столкнулся с этим после войны. Мы перегоняли Ил-2 из Тарту под Саратов. Нам нужно было выбрать самолеты, на которых лететь. Мы, человек двенадцать, идем к стоянке – еще только коки винтов видны. Я ребятам говорю: «Вон, видите самолет с красным коком?» – «Да». – «Если четный номер на хвосте самолета, то все будет хорошо, а если нечетный – может произойти какая-то „бяка“. Все рассмеялись. Подходим, видим – „копейка“. Начали облетывать самолеты. Не нравится мне, как движок работает. Когда долго летаешь, ухо уже привыкает к определенному звучанию мотора, и любое отклонение от этого звука сразу же улавливается, и тут что-то не то, хотя показание приборов в норме. У меня был отличный техник, Жуковку окончил, Сашка Греков. Я говорю: „Саша, елки-палки, посмотри. Не нравится мне, как движок работает!“ Гоняем это движок на земле – ничего. Взлетаю – то же самое. Тогда он слетал со мной: „Да, что-то не то“. Целый рабочий день колдовали с этим движком, но ничего не нашли. И я полетел. Когда до Тамбова оставалось километров тридцать, у меня повалил дым между ног. Дым прет! Я потихоньку отстаю. Пламя полыхнуло, это уже не шутки! Я выключаю мотор. Вот тут мне помог навык полетов на планере, который я получил в Саратове в 41-м. Сел на живот мягко – даже корзина масляного радиатора осталась цела. Вот так.
А возвращаясь к войне, думаю, у каждого из нас был талисман. У меня был коричневый в белую крапинку шарфик. У других зажигалка или портсигар. Герой Советского Союза Саша Артемьев крестился, когда линию фронта проходили.

Случаи трусости были?
Был случай, когда один хороший пилот, Афонченко, воевавший с 41-го года, повел группу из 20 самолетов на финский аэродром, не выдержал, не дошел до цели и повернул. Дали ему 7 лет, он искупил вину и в итоге был четырежды награжден орденом Боевого Красного Знамени. Были хитрецы, мало, но были. Мы атакуем, а Саша Агаян висит на высоте, потом снизится на тысячу метров, бомбы и РС сбросит и встает в строй. Морду ему не били, но по-человечески предупредили: «Саш, еще раз так сделаешь, мы тебя сами смахнем». Надо сказать, подействовало. Он же разрывает взаимосвязь! В атаке дистанция шестьсот метров между самолетами, а он выше пошел, значит, дистанция 1200. Взаимосвязь нарушена. Кстати, к нам, бывало, присылали провинившихся офицеров, не обязательно летчиков, которые должны были выполнить 10 боевых вылетов в качестве воздушных стрелков.

Наконец, команда! Мы разбегаемся по самолетам. Сначала надо провести внешний осмотр самолета – чтобы струбцинки на элеронах не забыли снять, чтобы колеса были подкачены. Надо ткнуть ногой в колесо, помочиться на дутик, если есть время. Механик уже держит парашют, рядом стоит остальной наземный экипаж – оружейник, приборист. Расписался в книге о том, что принял исправный самолет. За ручку подтянулся на крыло и – в кабину. Ноги на педали. Пристегнулся поясными и плечевыми ремнями. Вилку шлемофона воткнул в гнездо радиостанции и барашками зажал. Она еще не работает. Ее можно включить от аккумулятора, но мы так не делали. Начинаешь осмотр кабины слева направо. Проверяешь, законтрены ли рычаги шасси, чтобы на таксировании случайно их не задеть. Рычаги щитков не трогаешь. Триммер проверил. Приборы. Включил аккумулятор. Зажглись четыре лампочки, сигнализирующие, что внутренняя подвеска заполнена бомбами. Приборы, пока двигатель не запущен, молчат. Можно только убедиться в их целостности. Справа барашки баллонов сжатого воздуха и углекислого газа и два прибора ЭСБ-ЗП, позволяющих сбрасывать бомбы и РС в заданной комбинации. Проверил связь со стрелком – звуковую и световую сигнализацию (со стрелком уже договорились, какая лампочка соответствует какому сигналу. Помню, красная лампочка означала: «Прыгай!»). Пока проверяешь самолет, все посторонние мысли уходят, но чувство тревоги еще остается. Ракета! Запустил двигатель. Доложил командиру, что к вылету готов. Выруливаем на старт. У меня на ноге самодельный металлический планшет, в котором лежит лист бумаги, рядом на веревочке болтается карандаш. Я отмечаю время вылета. Это поможет в дальнейшем ориентироваться, когда будем к цели подходить. Если полоса хорошая, то расстанавливаемся не друг за другом, а парами. Расконтрил шасси. Фонарь закрыл. Ну, а дальше – по газам, и пошел на взлет. Собрались на кругу над аэродромом и полетели на цель. В полете уже только о том думаешь, как сохранить место в строю – 50 метров интервал, 30 – дистанция… Тут уже никаких мыслей. Только бы добраться до цели и отработать. Подходили к цели, если позволяла погода, на 1200—1400 метров, а если нет, то шли на бреющем. Подлетая к линии фронта, связывались с наводчиком, обычно представителем авиадивизии. Мы его уже знали по голосу. Он нас наводил буквально: «Ребята еще немножко, правее. Ага. Можно». Как только зенитки открыли огонь, подаешь в баки углекислый газ и закрываешь заслонку маслорадиатора. Самолеты увеличивают дистанцию до 150 метров и начинают маневрировать. Неприятное состояние может возникнуть, когда к цели подошли, тебя уже встречают зенитки, а в атаку не идем. Такое бывало. Перед заходом главное – сохранить свое место и не пропустить начало атаки ведущим. Если ты не успеешь за ним нырнуть, то отстанешь безнадежно. Пошли в атаку – все, пилот в работе, ищет цель, РС, пушки, пулеметы, «сидор» (АСШ-41) дергает. В эфире мат-перемат. Маленькие прикрывают. Наводчик с пункта наведения все время корректирует наши заходы на цель, подсказывает, куда ударить, предупреждает о появлении истребителей. Отработали три-четыре захода, с земли говорят: «Спасибо, мальчики. Прилетайте снова». Вот такая механика.

Как оценивалась эффективность вылета?
У каждого был кинофотопулемет, когда ты ведешь огонь из пушек, кинофотопулемет работает. Если ты поджег машину или по танку работал – это будет зафиксировано. Кроме того, у воздушных стрелков ставили плановые фотоаппараты. На группу их была обычно пара. Он охватывал большую территорию, и потом, когда приземлялись, пленки печатались. Кроме того, учитывались подтверждения наводчика. Вообще, боевым вылетом считалась только работа по цели противника, подтвержденная фотодокументами.
Отработали. Ведущий группу на змейке собрал, обратно идти все же легче – нет такого нервного напряжения. Тут можно и фонарь открыть, если жарко. Пришли на аэродром, ведущий распустил группу, все сели. Зарулили каждый на свою стоянку. Механик встречает. Вылезаем – я, стрелок, а иногда и Рекс. Кто это? Моя собака. Небольшая такая, помесь с овчаркой. Я ее подобрал в Армдите, когда ей задние лапы переехала машина. Ей повезло: снег был глубокий, и лапы не поломало. В эскадрилье был «дядька» – старый солдат, который выполнял роль няньки: кровати убирал, стирал, подметал. Он мне помог ее выходить. Когда Рекс вылечился, то от меня ни на шаг не отходил. Очень преданный и умный пес был. Я в кабину – он за мной. Сначала я механикам говорил, чтобы забрали. А однажды он вскочил, я Витьке, стрелку, говорю: «Бери к себе, черт с ним». А ведь над целью перегрузки страшные. Там у человека-то глаза из орбит лезут. Мы прилетели. Вылезаем. Я спрашиваю: «Где Рекс?» – «Гляди, командир». Пес лежит на дне кабины ни жив ни мертв. Вытащили, положили на землю. Через некоторое время он оклемался. Ну, думаю, к самолету больше не подойдет. Ничего подобного! На следующий день опять за мной в кабину! Потом привык.
Как вылезли, сразу закурить надо. Механик Мазиков подходит: «Какие замечания?» В книжке пишешь, что их нет. Обслуживающий персонал сразу начинает готовить самолет к следующему вылету: заправлять водой, маслом, топливом, РС и бомбы подвешивать, пушки и пулеметы заряжать – иногда между вылетами было не более двадцати минут. Мы же – сбросили парашюты и идем на КП докладывать о выполнении задания.

У меня такое сложилось впечатление, что самое сложное – переход от практически мирной жизни на аэродроме к кромешному аду фронта. Это так?
Нет. Коль уж ты попал в боевую обстановку, состояние напряжения не проходит. Нет такой границы, что ты вылез из самолета и пошел, забыл о войне. Ты все время в напряжении. Просто немного отдыхаешь, потому что какое-то время ты будешь гарантированно находиться в относительно спокойной обстановке.
После вылета все повторяется сначала – ждем повторного вылета или отбоя. За один вылет выматываешься очень сильно и физически, и морально, а в день делали до трех вылетов! Но это невыносимо тяжело. В 1945 году я участвовал в Параде Победы в Москве в составе сводного батальона летчиков 3-го Белорусского фронта. Ты знаешь, что всех солдат объединяло на том параде? Печать усталости на лице. От этого состояния просто так не освободишься. Казалось бы: жив, не ранен… Радуйся! Ничего подобного.
Уже к вечеру, часам к шести, сыграют отбой, и тут все расслабляются. Сто грамм – лекарство, которое позволяло снять нервное напряжение. Надо сказать, что после ста грамм пилотяги уже «хорошенькие» – только до кровати добраться. Если боевых вылетов не было, то можно и на танцы сходить, и с девочками погулять. Мы же молодые люди – война окончилась, мне был 21 год! Но утром ты должен быть как огурчик! Конечно, кое-кто перегибал палку, доставал еще, кому мало было, но утром были все в боеготовности. Я, во всяком случае, не помню, чтобы кого-то отстраняли от полетов.
Правда, один раз я летал «под мухой». Нам сыграли отбой в 2 часа. Я, мой друг, Герой Советского Союза Лева Обелов, штурман полка Чухаев и Афоня Мачнев, наш первый Герой, сели, приложились хорошо, а тут – тревога! По самолетам! Чухаев и Мачнев остаются, а мы с Левой полетели. Садимся в самолеты, тут же нам дают цель, по газам и – на взлет. А надо сказать, что самолеты всегда заправленные и вооруженные стоят. Взлетели. Отработали по цели, возвращаемся, Лева, будучи здорово поддатым, идет на аэродром на бреющем, а это метров 10  высоты. Я, как его ведомый, иду за ним. Я ему говорю: «Лева, поднимись», а он и не слышит. Он сшиб какой-то столб, отсек своим пропеллером провод; слава богу, не упал. Приходим на аэродром, он садится; в конце пробега вместо того, чтобы притормозить и спокойно зарулить, на большой скорости сходит с полосы. Его крутануло, обе стойки шасси сломались, самолет лег на брюхо, но хоть полосу освободил. Я вторым сел – без проблем. Ребята сели, зарулили, побежали к нему. Он в возбужденном состоянии, показывает на какую-то дырочку, мол, боевое повреждение! Командир полка, молдаванин Домущей, конечно, не стал из-за этого поднимать шума. На кой черт надо на себя наваливать всякие сомнительные ситуации? Согласился с тем, что было повреждение, и самолет списали на боевую потерю. Общими усилиями бросили этот самолет на волокуши и увезли в ДАРМ, дивизионную авиаремонтную мастерскую. Обычно при аварийных посадках отрывало масляный радиатор, что торчал под брюхом, но в этом случае он оказался цел, только стойки были сломаны и лопасти винта загнулись. А уже через три дня самолет стоял на стоянке как новенький.
Вот такая работа. Изо дня в день. Конечно, война не была для меня рядовым событием, но я не могу сказать, что она – самое яркое впечатление моей жизни. Так… текучка, связанная с риском для жизни.

Вы согласны с мнением, что только молодые могли это вынести, что войну выиграла молодежь?
Молодым легче. Они не связаны бытовыми заботами, которые наваливаются на людей чуть позже, к тридцати годам. Отношение к жизни и смерти проще. Нами правили бесшабашность, удаль, лихачество друг перед другом. Хотелось выглядеть отважным, чтобы на тебя обращали внимание, чтобы был примером для других. Это естественное состояние души молодого человека. Был дух соревновательства. Но при этом летный состав жил очень дружно. Смертельная опасность сплачивает.

Как относились к потерям?
Как к неизбежному. Это часть работы, которую мы выполняли.

Что делали с личными вещами?
Их абсолютно не было. У каждого был чемоданчик, в котором могла лежать пара штанов и рубаха, не более того. В Кенигсберге я взял свой единственный трофей – небольшого чугунного слона. Больше ничего. У остальных было столько же.
Ранней весной 1945 г. Вася Мыхлик улетел в Москву за Звездой и приехал только в конце апреля. Я уже стал ведущим группы. Последние два вылета 8 мая я водил восьмерку – считай эскадрилью – на Земландский полуостров. Первый вылет сделали в 10 часов утра, второй – около 2 часов. Прилетели. Нас заправляют на третий вылет. Выруливаем. Ждем команду. Бежит начальник штаба Бураков Николай Иванович: «Юра, заруливай! Все! Конец!» Повыключали движки, отстрелялись с радости. Конец войне! 84 вылета сделал…
Вот Покрышкин сделал более 500 вылетов. Провел 84 воздушных боя. Сбил 59 самолетов. У меня 84 боевых вылета, в каждом из которых был бой. Но если нашу эффективность пересчитать на деньги, я ему не уступлю. Будьте уверены! Конечно, у штурмовиков руки по локти в крови. Мы же редко промахивались. Я видел, как после нашей работы горели эшелоны – имущество, горюче-смазочные материалы, техника, живые люди. Под Пилау, через залив, по льду была проложена прямая, как стрела, двенадцатикилометровая дорога, по бокам которой высились снежные валы, оставшиеся после расчистки снега и не позволявшие отбежать при атаке с воздуха. По ней отступали войска, эвакуировались гражданские. Это ужас, что на ней творилось, когда мы заходили четверкой, бросали тонну двести 25-килограммовых бомб, пускали шестнадцать РС и поливали их из пушек и пулеметов. Там после нас кровавая каша оставалась. Страшно смотреть. Но это был наш долг, который, я считаю, мы исполнили по первой категории. Сделали все, что могли. Ну, а бог крестами нас не обидел!

#13 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 18:00

Пургин Николай Иванович


Я родился в Костромской области в 1923 году. Девять классов и аэроклуб я окончил в 1939 году в Костроме, а в апреле 40-го был уже в Балашовском летном училище. В училище прошел курс обучения на Р-5 и СБ, окончив его в 41-м. Осенью – 1941 года – нас эвакуировали в Буденновск, где стоял запасной авиационный полк. Оттуда перевели в Чистополь, под Казань, потом в Ижевск, Пензу. Вот так полтора года войны я скитался по запасным полкам, не сделав ни одного вылета. Только в Пензе на аэродроме Великая Михайловка стал летать на Ил-2. Вся программа обучения длилась семь часов. Последний вылет перед отправкой на фронт я совершал на полигон. Пришел, сбросил бомбу, пострелял по цели, развернулся на свой аэродром, и тут у меня стал отказывать двигатель. Не долетев до аэродрома, у меня винт встал. Чувствую, что падаю на границе аэродрома, прямо в глубокий овраг. Слава богу, догадался выпустить закрылки, которые, создав дополнительную подъемную силу, позволили самолету перетянуть овраг и сесть на колеса, хоть и поперек старта. По-видимому, командование оценило то, что я спас машину в сложной обстановке, и доверило мне, сержанту, вести группу на фронт: «Доведешь до Бутурлиновки, там заправишься и лети в Репьевку». Ну, это не сложно – всего два курса 180 и 270. В общем, в мае 1943 года я привел восьмерку одноместных Ил-2 на аэродром Репьевка, на котором базировался 141-й полк. Ему было поручено переучиться на ночные полеты на Ил-2. Однажды ночью на аэродром пришел Ме-110. В это время в воздухе находилась спарка с летчиком и командиром эскадрильи в качестве инструктора. «Мессер» зашел на аэродром, сбросил бомбы, на аэродроме погасили посадочные огни. Летчикам передали, что пришел истребитель, но сделать они ничего не успели. Ориентируясь, видимо, по выхлопам двигателя, он их нагнал и сбил. Утром пошли искать. Летчик был убит сразу, а комэска, будучи раненым, сумел посадить самолет и выбраться из кабины. Он полз в сторону аэродрома, – но умер от потери крови. Жил он вместе с писарем полка, интересной блондинкой. Она потом пошла на реку и застрелилась: оставила записку, что все потеряла и просила похоронить ее вместе с Борисом.
В Репьевке я сделал пару ночных вылетов на У-2, но по каким-то соображениям нас, четверых летчиков, из этого полка перевели в 820-й ШАП, с которым я прошел всю войну.

Свой первый боевой вылет я сделал в составе двенадцати самолетов на рассвете пятого июля на немецкий аэродром Сокольники. Однако мы опоздали с ударом – самолетов на аэродроме не было. Наносили удар по ангарам и складам. Честно говоря, я ничего не понял в этом вылете. Поскольку я был ведомым, то основная моя задача была держаться ведущего, не отстать. Видел разрывы зенитных снарядов, потом подошли немецкие истребители. В этом вылете мы потеряли четыре самолета.

Я понимать начал только где-то на третьем вылете. Этот вылет мне хорошо запомнился… Ты знаешь, полеты все одинаковые, тут рассказать нечего: взлет, сбор, пришли на цель, атаковали «по ведущему» и ушли. Запоминаются вылеты, в которых происходило что-то неординарное. Так вот, в этот раз я взлетел, и у меня не убиралась правая «нога». По инструкции самолет считается неисправным, и я имею полное право вернуться. Но я же молодой, думаю: вернусь, скажут, струсил. Ладно, думаю, догоню группу, и будет все нормально. Естественно, пока я думал, плюс выпущенная «нога» снижает скорость, я отстал. Вот я один «телепаюсь», группа – впереди, на горизонте. Еще когда разрабатывали полет, командир сказал, что после пикирования мы выходим с правым разворотом на свою территорию. Я решил держаться правее, срезать угол и их догнать. Они пришли на цель, а ее прикрывают немецкие истребители. Ведущий после атаки развернулся налево, и я их потерял. Надо же бомбы сбросить. Иду с курсом на юг, нашел немцев, сбросил бомбы. Смотрю, два истребителя мне навстречу: кресты, свастики, камуфляж желто-зеленый. Настоящие хищники! Во, думаю, наверное, это те самые истребители, про которые товарищи рассказывали. Я газу дал и иду со снижением, пытаюсь уйти от них на скорости на восток в направлении Белгорода. Первый атаковал меня, не знаю с какой дистанции, но думаю, метров с пятидесяти. Я только вижу фонтанчики рвущихся на плоскостях эрликоновских снарядов. Форточка открыта, я инстинктивно отжал ручку вперед, головой стукнулся о фонарь… Ты знаешь, как электросварка пахнет? Вот точно такой же запах в кабине! Планшет с картой, который был на тонком хорошем кожаном ремне, перекинутом через плечо, вытянуло в форточку, и ремнем меня притянуло к фонарю кабины. С трудом я его оборвал. Атаковавший меня истребитель выскочил вперед, и летчик смотрит – как я там? А у меня после его попаданий «нога» наконец убралась. Я понял, что от них не уйду, газ убрал и стал маневрировать. Высота уже метров двадцать. Думаю, сейчас второй зайдет. И – точно такая же атака. И опять попал прилично. Но самолет управляемый, не горит, только дырки. Второй ударил, проскочил – посмотрел. Я отвернул влево, а они пошли в глубь своей территории. Почему они за мной не пошли? Потому что у немцев стоял фотокинопулемет. Им не надо доказывать – сбили или нет. Они оба меня сбили и оба засчитали себе сбитый самолет. Развернулся на север. Думаю, дойду до Курска, а потом развернусь на восток, на речку Оскол, и там найду свой аэродром. Иду. Смотрю, на земле немцы, потом наши, а потом опять немцы. Немножко прошел, думаю, сесть что ли, спросить? Смотрю, идут два Ила. Я к ним пристраиваюсь. Думаю, сяду на аэродром, там разберемся. Развернулись направо, на восток. Увидел Оскол, сориентировался и сел на свой аэродром. Хотел притормозить, а самолет раз, раз и остановился: оказывается, у меня были пробиты обе покрышки, пробиты стойки шасси. Самолет был искалечен так, что его списали. В общем, они не попали только в меня, в мотор и в бензобак. Смотрю, командир полка подъезжает на машине: «Ух, тебя и разделали».

Потом под Белгородом летали очень много: каждый день делали по два-три вылета. Июль. Небо чистое. В кабине – жара! Напряжение очень большое – ведь как ни храбрись, а все равно страшно! За эти бои я еще четыре раза на вынужденную садился. Один раз уже на пути домой: смотрю, температура воды больше 100 градусов. Видимо, в маслорадиатор попал осколок или пуля. Ведь в атаке бронезаслонку мы не закрывали – жарко, а двигатель работал на полной мощности. Это можно делать, только если погода прохладная, иначе мотор перегревался. Пришлось садиться в поле. Сел, покатился, остановился. Вылез из кабины и пошел по колее посмотреть. Оказалось, что в самом начале пробега самолет перепрыгнул траншею. Хорошо, что траншея была с бруствером и был запас скорости, а то бы скапотировал или сломал бы «ноги» шасси. Пришел домой: «Сержант Пургин, сел на вынужденную». В тот же день самолет привезли на машине. В другой раз атаковали, вывел самолет из пикирования – та же история: давление масла падает, температура растет. Надо садиться на вынужденную, а РС еще не сбросил. Отстрелил РС. Скорость большая, высота – метров пятьдесят, а впереди, в трех километрах, – лес. Вот и решай, то ли машину разбить и самому погибнуть, пытаясь посадить ее на большой скорости, то ли скорость гасить, но тогда точно в лесу разобьешься. Кое-как, юзом, сбросил скорость, плюхнулся в поле. Когда меня потащило, то я по инерции дернулся вперед, и предохранительная скоба гашетки, которую я забыл закрыть, ударила меня в правый глаз. Выскочил из кабины, – я же не знаю, куда сел, то ли у наших, то ли у немцев – побежал в кусты, что росли у речки. Залез. Видеть уже могу только одним глазом. Смотрю, бегут из леса к самолету люди, добежали до самолета и бегут ко мне. Я пистолет достал, приготовился отстреливаться. Смотрю, звезды на фуражках, оказалась наши энкавэдэшники. Меня взяли, отвезли к врачу. Врач посмотрел: «Ничего, глаз не поврежден. До свадьбы заживет». Дал полстакана спирта, я выпил и пошел спать в сарай. Утром опухоль спала, глаз стал открываться. Собрался, позавтракал у них и пошел на аэродром. Третий раз меня сбили, когда мы ходили на штурмовку станции Мерефа, южнее Харькова, который был у немцев. Наши войска еще только готовились к его штурму. Вел нас комэск Нютин. Атаковали станцию, а на выходе нас атаковал один «мессершмит». Надо же ему было попасть мне опять в маслорадиатор! Та же история – давление упало. Группа развернулась влево, а я, решив, что линия фронта ближе справа, развернулся туда. С трудом перетянул машину через город, тракторный завод, который был у немцев, прошел ниже труб и сразу за ним упал в поле с копнами сена. Мы со стрелком Бодуновым Федей выскочили и сразу же попали под минометный обстрел. Упал возле винта самолета и, смотрю, лежит кисет с табаком, а передо мной лежит наш солдат. Если бы самолет еще метр прополз, то я бы его раздавил. Выбрались мы оттуда. Вот этот кисет стал моим талисманом, я без него никогда не летал. И четвертый раз – то же самое. У нас такая байка ходила, что если летчик садится в поле, а там растет одно дерево, то он обязательно в него врежется. Так и тут. Сажусь, а впереди стоит полевая кухня, возле которой собрались солдаты, и я точно в нее попадаю. Опять же. меня спасли закрылки. Перескочил я ее и плюхнулся. Солдаты ко мне подбегают: «Летчик, пошли обедать».

За летние бои я сделал много вылетов, наверное, около 100. Меня сначала медалью «За отвагу» наградили, потом орденом Славы. Когда вышли к Днепру, на меня подали представление на звание Героя Советского Союза, но дали мне его только осенью 1944 года.
Полк на переформировку не отводили. Перегонщики пригоняли новые самолеты, а с училищ приходили новые летчики. Потери были такие, что после трех дней июльских боев на задание с дивизии смогли поднять только шестерку. Вот так! А на четвертый день опять был полный полк, и так – все время.
Южнее Харькова была станция Борки, на которой разгружалось пополнение немцев. Прикрыли они ее здорово. Как пойдем, так сколько-то собьют. А нас гонят туда и гонят… Я считал, что раз убивают каждый день, значит и меня убьют – бойся не бойся. Я был уверен, что меня убьют, но, видишь, 232 вылета сделал, не убили, даже не сбивали ни разу после этих боев. Почему вторую Звезду не дали? Хотя налет у меня был больше всех в дивизии и ни разу я не блудил, но в Польше и Германии было слишком много водки. Пьяным я никогда не летал, но выпить любил и вел себя не лучшим образом. Один раз уехал в Кострому в самоволку. Нас послали в Куйбышев. В Москву привезли. Мой друг москвич Коля Яковлев уговорил меня пойти к нему в гости, познакомиться с родителями, а потом, мол, догоним: «Они-де приедут и сразу не улетят». Пошли, поддали, заночевали у него… Я говорю Коле: «Мы у тебя побыли? Кострома в 300 километрах , поехали ко мне?» – «Поехали!» Сели на поезд, в Ярославле попьянствовали, сделали пересадку. До Костромы доехали, а от Костромы – на попутных и еще 4 км пешком. С Костромы провожал нас мой дядя, у которого я жил, учась в аэроклубе. И вот идем мы втроем. Навстречу идет моя мать. Тащит через плечо корзину сена. Подошла, брата-то узнала, он говорит: «Здравствуй, Марья. Что, не узнаешь?» Она говорит: «Как тебя, пьяницу, не узнать?» А он: «Николая не узнаешь?» Она посмотрела, не узнала. Потом только… Ах! Сено упало, посыпалось из корзины… На следующий день уехали в Кострому, потом в Москву опять, из Москвы в Куйбышев. Думали, догоним их. Приехали в Куйбышев, нет – улетели. Но оставили нам два самолета, два парашюта. Мы сели и полетели догонять. Не догнали. Но я в это время был уже Героем.

Меня последние полгода вообще не награждали. В Польше к нам прислали нового замполита вместо погибшего Мельникова. Идет партсобрание в каком-то сарае, мы сидим на верхотуре. Он представился как замполит, летчик; отвечает на вопросы. Я говорю: «А когда вы будете летать на войну?» – «Может, завтра». – «Так завтра же война закончится». Вряд ли ему это понравилось. Как я узнал после войны, стоял вопрос о подаче представления на меня, Ивана Куличева и Александра Петрова. Разговор вроде шел такой: «Можно дать только Петрову и Куличеву, но тогда надо давать Пургину, а если Пургину не давать, то и им не давать». Так и не дали. В соседнем полку на троих послали, троим дали. А у нас послали на одного Одинцова, у которого 215 боевых вылетов. «Кудесничали» много! Сто грамм обязательно выпивали. Я когда был замкомэска, так сам разливал по стаканам. Всем по 100, командиру и себе по стакану. Потом искали по деревням самогонку, обязательно. Вот Вася Стрельников мне недавно письмо прислал, поздравлял с Новым годом. Пишет: «Помнишь, как мы с тобой за самогонкой бегали?!
По деревне стреляет дальнобойная артиллерия, горит дом, а мы бегаем. Свистит снаряд: «Ложись!» – разрыв – «Побежали!»

Под Харьковом командир полка послал меня и Ивана Андреевича Куличева отдохнуть. А там солдатка только что родила. Мы пошли к попу, попросили его окрестить ребенка и сказать в приходе, чтобы собрали, кто что может, чтобы обмыть это дело. Себя при этом записали кумовьями. Нам так понравилось, что мы потом всю жизнь друг к другу обращались: «кум». Накануне крестин мы видим: возле столовой поросенок килограммов 20 бегает. Я говорю: «Кум, наверно дикий!» Загнали поросенка в подвал, закрыли решетчатую дверь и по команде открыли огонь: Иван – из автомата, я – из пистолета. Он убежал куда-то вниз и сидит там, хрюкает. Я полез добить его. Стал к нему подходить, а он бросился мне под ноги и крутится. Я стреляю, думал, что ноги себе перестреляю. В общем, убили и принесли в столовую. Повар его разделал, съели на крестинах. В какой-то польской деревне увидели гусей. Я говорю: «Кум, дикие!» Одного поймали. Вечером хозяйка пришла вся в слезах. Мы стали ее уговаривать, чтобы не ходила жаловаться. Простынь ей дали, ботинки – вроде успокоилась.
Так что, сам видишь… Да мне хватило орденов. У меня орден Ленина, два ордена Красного Знамени, два ордена Отечественной войны, орден Славы, чешский орден Красной звезды, польский «За храбрость», орден Александра Невского, три ордена Красной Звезды, медаль «За отвагу» – первая моя награда. Какая самая ценная? Самая ценная, наверно, все же Звезда, а вот самая важная – первая, медаль «За отвагу», которую мне дали после первых трех-четырех вылетов.

Наши войска форсировали Днепр, как говорят, прямо на плечах у отступающего противника. Переправилась только пехота, а тяжелое вооружение осталось на левом берегу. Немцы очухались и попытались сбросить наших в реку. Там, между Кременчугом и Днепропетровском, был Бородаевский плацдарм. Мы туда по три-четыре вылета в день совершали. Этот плацдарм только штурмовая авиация и удержала, но и наши потери были большие. В первой эскадрилье у нас был летчик Рафаил Волков. Несколько вылетов он сделал, машину разбил. Неделя прошла, дали ему другую машину, и пошли они на задание. Первую атаку сделали, а на второй заход он не пошел, повернулся на восток и ушел. Когда стрелок, старшина Дарагайкин, вернулся, он рассказал: сели они за Харьковом, когда горючее кончилось. Вылезли, и летчик говорит: «Больше я воевать не буду. Хочешь, пойдем вместе». Вот единственный случай трусости в полку. Хотя нет… был еще такой случай. Летчик облетывал самолет после ремонта, и его прямо над аэродромом сбили истребители. После его гибели стрелок рассказал, что они, когда их посылали на разведку, садились в одном месте и разгружали бомбы, а по радио передавали, что они якобы видят. Действительно, в том месте, где он указал, нашли чуть ли не склад бомб. Таких хитрецов, что в стороне держались, не было. Это еще хуже, чем в группе. Немцы любили отставших добивать. Так что, наоборот, все прижимались. А когда в самолет посадили стрелков, немцы уже боялись сзади подходить, уже не могли стрелять как в тире. Стрелку, конечно, плохо приходилось, он же на брезентовом ремне сидит, лицом к лицу, брони никакой. Помню, кричит: «Командир, справа „мессера“! Далеко еще». Через некоторое время – «Командир, близко. Иди влево, влево» – потом – «Командир! Влево! Влево!» Стрелок был нужен обязательно. Он мог предупредить, но главное, у него был пулемет, а под очередь соваться – желающих немного.

У меня несколько стрелков было. Поначалу к нам штрафников присылали. Помню, был такой летчик-истребитель, майор Шацкий. Погиб он в первом же вылете. Под Харьковом, когда меня сбили, со мной летел мастер по вооружению из нашей эскадрильи, Федя Печонов. Стрелка не было, я его спросил: «Хочешь полететь?» – «Давай, может, медаль дадут». Мой стрелок Миша Тоскунов погиб вместе с замполитом полка, подполковником Мельниковым, когда я улетел в Куйбышев получать самолеты. Так что много их сменилось…
20 октября 1943-го замполит 820-го ШАП, майор Сергей Фролович Мельников, повел девятку Ил-2 за Днепр, на цель в деревне Анновка. На пути к цели, прямо по курсу, увидели, что на той же высоте по нашему переднему краю с круга работают 9 самолетов Ю-87. Они оказались на нашем пути, и мы не могли не стрелять по ним. Мы их как увидели, начали пускать РС, из пушек и пулеметов стрелять. Несколько самолетов сбили. Развернулись на цель, сбросили бомбы, вышли из пикирования прямо на группу из 54 или 56 «лаптежников». Проскочили сквозь строй, все стреляли, и стрелки стреляли. Опять кого-то сбили. Пошли домой, на пути – опять девятка «лаптежников» в кругу. Прошли через третью группу, обстреляв и ее.
Когда эту последнюю группу обстреливали, смотрю, под четыре четверти идет «юнкерс». Он выше, я ниже. Поддернуть самолет боюсь, поскольку могу потерять скорость и свалиться. И все же азарт охватил. Я поддернул самолет, дал очередь из пулемета (я всегда так делал – сначала трасса из пулемета, а по ней уже пушечную), трасса прошла прямо перед ним, я тут же стреляю из пушек. От него щепки полетели, он повернулся и – в землю. Нам засчитали девять сбитых; всем дали орден Красной Звезды и полторы тысячи рублей.

Комэском у нас был Одинцов Михаил Петрович, впоследствии дважды Герой. Под вечер он повел девятку на Кировоградскую железнодорожную станцию. Пришли на станцию, сбросили бомбы с горизонтального полета, встали в круг. Постреляли, выходим из атаки с правым разворотом к реке и мосту через нее. Там стоят машины, солдат много. Мы раз по ним прошлись, развернулись вправо и случайно выскочили на аэродром Канатово, а он был забит самолетами. Проскочили, даже не успев пострелять. С аэродрома взлетела пара истребителей, атаковала нас, но мы отбились. Вернулись домой, доложили, что задачу выполнили, по станции отбомбились. Сколько убили солдат? А хрен его знает сколько. Они же падают, а убил ты его или он от страха упал, ты не знаешь. Один раз я пикировал и в форточку смотрю – лежит солдат у калитки и, не целясь, стреляет по самолету. Во, думаю, гад! На втором заходе я специально стрелял по этой калитке, где он лежал. Правда, может, он уже и убежал.
Одинцов доложил, что на аэродроме много самолетов. Утром он повел три девятки из трех полков на аэродром. Нашу девятку прикрывали штук шесть «яков». А другие девятки должны были прикрывать истребители Покрышкина, но они не встретились. Пересекли Днепр. Смотрим, идет пара немецких истребителей. Истребители прикрывают только нашу первую девятку. А эти две девятки идут сзади без прикрытия. Увязались эти истребители за нами, потом еще пара, еще… На подходе к аэродрому истребителей собралось несколько десятков, начали планировать под небольшим углом и стрелять. Я до того увлекся стрельбой, что забыл, что у меня же еще бомбы есть. Аварийно их сбросил с пятидесяти метров. Бомбы были пятидесятикилограммовые, так что не страшно. Когда я вышел из атаки, там каша получилась. Две задние группы немного срезали, и 27 самолетов перепутались, стали наползать друг на друга. Два самолета столкнулись. А я еще на выходе увидел, что надо мной в пятнадцати метрах висит «мессер» – я не могу стрелять, и стрелку угла обстрела не хватает. Хорошо, что наш Як спикировал и его сбил. Но удар был очень удачный – мы пришли на рассвете, они не успели взлететь. Никого из нашей группы не потеряли.

Потом мы базировались в Умани. Дороги раскисли и, видимо, немцы подвозили бомбы на самолетах и складировали их прямо возле бетонки. Надо летать, а бомбы лежат. Командование привлекло местное население, мужиков, оттаскивать их от полосы. Я получил задачу вылететь парой на разведку. Сижу напротив полосы, запускаю двигатель. Смотрю, вылетает пара истребителей. Андрианов ведущий, Поворков ведомый. Ветер был поперек полосы. Смотрю, ведущего сносит, он кое-как подорвал машину, оторвался, ушел. Следом взлетал ведомый. На взлёте не удержался. Занесло его на этих работающих людей, которые убирали бомбы. Правой «ногой» зацепился за бомбу, два раза скапотировал, поубивал этих людей. Вылез бледный весь. Я выключил двигатель. Не могу лететь.

Вы видели результаты своей работы?
А как же. В феврале, когда немцев погнали с Украины, мы с Веревкиным (он потом погиб в Львовской операции) пошли на разведку на Дубоссары. Разведали мост, сбросили по нему бомбы – одной попали, и пошли на дорогу.
Километров пять отлетели от Дубоссар, смотрим, сплошной колонной идут войска: машины, кони, люди. А на черноземье весна – это значит грязь по колено, с дороги в поле не свернешь. Мы разошлись по сторонам, он – вправо, я – влево. Пошли вдоль дороги на высоте 10—15 метров. Машину поддернул, 200 метров набрали, пикируешь на них, поливая из пушек и пулеметов. Снизился, перешел на другую сторону, теперь его очередь. Люди пытаются убежать из этой колонны, а куда ты убежишь? Вот так километров восемьдесят мы летели. Дошли до Котовска – уже патроны и снаряды кончались. Там обстреляли кавалерийскую часть. Запомнились раненые лошади – они подняли бунт, оборвали поводья. 10 секунд, и мы проскочили. Пришли, доложили, что шли над колонной, создали заторы. Подняли все три полка на эту колонну. Три полка там работали! Бомб не было – не подвезли, только из пушек, пулеметов и ракетами работали. Я второй раз туда не ходил. Сопротивления никакого там не было, они не стреляли.
Потом нас перекинули в Молдавию, в город Оргеев. На переправу через Днестр, западнее Кишинева, майор Веревкин повел шестерку. Пришли, отработали в одном заходе по скоплению техники и людей и на бреющем полете пошли на свой аэродром. По дороге шерстили какие-то повозки. Вдруг смотрим, а по узкоколейке паровозик тащит три вагона. Мы постреляли – солдаты начали выпрыгивать. Веревкин становится в круг и давай их колотить. В одной из атак Веревкин хвостом зацепился за трубу паровоза и на аэродром привез кусок этой трубы – еще бы на десяток сантиметров ниже, и он бы там остался. А вообще-то на радиаторах частенько привозили куски кожи, землю, ветки.
В Корсунь-Шевченковской операции нас посылали добивать окруженную группировку у деревни Шендеровки. Еще снежок лежал. Бомб у нас не было, поскольку с подвозом были проблемы, так вот мы ходили, стреляли из пушек и пулеметов. Помню, большое поле пред деревней – все мышиного цвета от солдатских шинелей, и никто в нас не стреляет. Сейчас мне их даже жалко, а тогда пальцы на гашетки и пошел туда, в кучу. Отстреляешь и потом выскакиваешь над своей территорией. Мы так били дня три, наверное. По врагу стрелять приятнее, чем по мишеням. Никакой жалости я не испытывал. Задача стояла убивать и убивать как можно больше. Наоборот, когда хорошо попал или что-то взорвалось, чувствуешь душевный подъем.

В вылете на переправу вы сделали один заход по цели. От чего зависит количество заходов?
От задачи, от самой цели и от противодействия – умирать-то не хочется. Мы летали на аэродром Куши в Румынии, где базировались истребители. В полку оставалось двенадцать самолетов, вот их командир полка и повел. Атаковали с одного захода, развернулись и – бегом домой. Доложили командиру дивизии Агальцову, а он нас отругал за то, что один заход всего сделали.
Перед Висло-Одерской операцией стояла задача пройти Чехословацкому корпусу генерала Свободы через Судеты. Ущелье, через которое шли войска, прикрывалось немецкой противотанковой артиллерией, закопанной в склоны гор деревни Яслиска. Немцы сожгли несколько танков, пока нам не поставили задачу подавить эту артиллерию. Я повел двенадцать самолетов с задачей пробыть над целью как можно дольше. Группе я сказал, что если в первом заходе я бросаю бомбу, то следующий за мной пускает РС, а третий стреляет из пушек и так далее, чтобы на каждом заходе падали различные снаряды. Встали в круг с дистанцией между самолетами метров 700. Сделали пятнадцать заходов. Видно: идут наши танки с десантом на борту и ни одного выстрела! Прижали мы их к земле! Кончились боеприпасы, а мне говорят: «Атакуй так». Сделал еще два захода, докладываю: «Горючее на исходе». Только тогда мне разрешили домой уйти. Командир корпуса, генерал-лейтенант Рязанов, сам приехал к нам на аэродром и всех поблагодарил. Вылет был очень эффективный.
Начало Висло-Одерской операции тоже хорошо запомнилось. Перед ней мы с полмесяца готовились. Нас даже командир полка на машинах возил на передний край; В первый вылет я повел шестерку. Мы взлетели, когда едва забрезжил рассвет. Погода была плохая, видимость низкая. От земли поднималась дымка, переходившая на 800 метрах в облака. Вот так на этих 800 метрах я и «попер» на цель. Над линией фронта я попал в настоящий ад: шла артиллерийская подготовка. Наши снаряды летят и светятся в облаках. Ощущение, что вокруг тебя все горит. Деваться некуда – вверху облака, разворачиваться нельзя. Не знаю, как в нас не попали?! Проскочил я снаряды, видимость стала лучше, нашел цель, атаковал. Набрал высоту и вышел за облака. На малой высоте не пошел – страшно было.

Ваш основной противник – малокалиберные зенитки?
Да, конечно. Крупнокалиберная артиллерия прикрывала только важные, крупные объекты. Когда на узловые станции идешь, там тебя и крупная, и средняя, все, что хочешь, встречает. Самое страшное – это первый залп, потому что не знаешь, – где он будет. Идешь группой, не маневрируешь. Как только показались разрывы, допустим, 6 шапок правее на той же высоте, – тут уже проще. Логика какая у человека? Не попал, надо поправить, а я в эти разрывы ныряю. Пару залпов сделали, а поздно – я уже проскочил… От малокалиберной спастись легче. Если они сзади бьют, то я, конечно, не вижу, а так снаряд долго летит, его видно, и можно уйти скольжением. Ну, и экипажи выделяли на подавление.
Потом Берлинская операция. На третий день наш фронт вышел к южным окраинам Берлина и встал. Мы тогда говорили: «Что же мы стоим перед Берлином?!» Немцы уже бежали. Один раз зашел в атаку, мне по радио говорят: «Прекратить атаку». Я отвечаю: «Это же цель!» – «Они идут сдаваться». Выхожу, смотрю, стоят несколько наших танков. 29 апреля я получил задачу девяткой лететь на Берлин штурмовать артиллерию в Потсдамском парке. Вот тут я решил, что мне – хана! Столицу же море зениток и истребители прикрывают. А перед самым концом войны умирать-то ой как не хочется! Вышел на цель, атаковал и на бреющем развернулся домой. Пришел домой, все доложил, нормально. Между 29 и 11 числом полк не летал. Не было целей. А последний вылет делали 11 мая на колонны отступающих войск в Чехословакии. Атаковали с ходу, потом встали в круг, постреляли. Мой командир эскадрильи или лишний заход сделал, или что, но ему не хватило топлива. Он шестеркой сел на немецкий аэродром, захваченный американцами. Приняли их там хорошо, накормили, ночью привезли горючее, заправили. А у нас на аэродроме подняли бурю: «Как так! Сели у американцев!» Одинцов получил команду залить полные баки, полететь туда шестеркой, перелить горючее и хоть куда, хоть в поле, но посадить самолеты, лишь бы они не были у американцев! Только самолеты приготовили, должны взлететь – смотрим, шестерка садится. Оказывается, их утром заправили, накормили, пожали руки и – вперед. Прилетели.

Как вам, как летчику, Ил-2 после СБ?
СБ был легче в управлении. Хороший самолет, но совершенно не годился для боя, поскольку легко горел, а Ил-2 был устойчив к повреждениям, но утюг. Горку на нем не сделать, тысячу метров с бомбами набираешь минут десять. Поэтому на цель шли, набрав высоту над своей территорией. Пикировать градусов под 45—60 он мог. Но, знаешь, были самолеты, которые влево разворачивались, а вправо ты его уже не развернешь. Почему? Или крыло кривое, или еще что. Были и такие тяжелые, что, пока развернешься, группа уже уйдет. В первом заходе на цель обычно сбрасывали бомбы. Во втором заходе РС, пушки, пулеметы. А если заход один, то все сразу: бомбы сбросил и стреляешь, сколько успеешь.
Как к РС относились? Посредственно. Они же неуправляемые. Единственное точное оружие у штурмовика – это пушки, пулеметы, и то лучше по площадям стрелять.

Водить начали примерно с 30-го вылета?
Позднее. В каждой эскадрилье ведущими обычно ходили командир эскадрильи или заместитель. Меня замкомэска поставили только перед Львовской операцией. Здесь уже проще стало. Сложно воевать было на Курской дуге. А после Днепра немцы поняли, что проиграют войну. У них не стало боевого духа. Это чувствовалось. К концу войны – это легкие вылеты. У нас в полку был только один летчик – Саша Глебов, который еще под Москвой воевать начал. Вылетов у него было больше, чем у меня, но его не любило начальство, потому что он всегда перечил командиру: «По какому маршруту летел?» – «А, во!» – и пальцем в карту тычет. Героя ему не дали – три ордена Красного Знамени, и все.

Приметы были?
Фотографироваться перед вылетом нельзя. Про кисет я уже рассказал. Летал в одной гимнастерке. Она уже вся прогнила, рваная, желтая, а все равно в ней. Никогда не летал с орденами и документами.

Какое количество вылетов максимально вы делали в день?
Три. Больше мы не успевали. Хотя физически могли больше. Молодые ребята, нас кормили хорошо.

По своим попадали?
Я – нет. Я хорошо ориентировался.

Как вводили пополнение?
На войне особо не церемонились. Я не помню, чтобы проверял технику пилотирования. Пришел, летная книжка есть – полетишь. Как полетишь, твое дело. Молодой летчик становился ведомым – делай так, как ведущий: лети хорошо, сядь хорошо, вовремя сбрось бомбы. Вот и вся учеба. Это же война. Нас так часто убивали, сегодня пришел, послезавтра его убили, ты его и в лицо-то не запомнил. И нас точно так же принимали. Старые летчики что-то рассказывали. Про встречи с истребителями много рассказывали. И байки, и басни.

Из чего складывался боевой день?
Старались поближе к аэродрому и как можно кучнее. Мы всегда жили в школе или в клубе, где строили нары, на которые набрасывали сена или соломы и застилали брезентом. Хорошо, если одеяло не общее. Я вот не помню, чтобы за все летние бои 1943 года мы хоть раз мылись в бане! – Первый раз, по-моему, мылись уже на берегу Днепра. Под Белгородом в выходной командир полка на машине отвез нас на речку, и все. Вечером затопим печку. Сидим, байки рассказываем. Гимнастерку снимешь, а там вши. Над печкой потрясешь – только треск стоит. Так вот, если с вечера не получили задачу (а могли и ночью поставить задачу, и утром, в любое время), то вставали в 6—7 часов, умывались, брились (такого суеверия, чтобы перед полетом не бриться, у нас не было), шли на завтрак. Аппетит был нормальный – молодые. После завтрака – на аэродром, где получали задачу от командира полка. Подготовились, маршрут проложили. Мандража у меня не было – первый раз, что ли?! Когда война закончилась, мы не знали, что делать. Мы привыкли воевать, летать каждый день. Конечно, обрадовались, что кончилась война, – тебя уже точно не убьют, но появилось свободное время, к которому мы не привыкли. Ну, а потом – по машинам. Я когда ведущим был, не говорил «На взлет!» Я говорил: «Поехали!» Именно – «Поехали!»

#14 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 18:01

Усов Валентин Владимирович

Я родился в 1924 году. В 1940-м, окончив восемь классов в Сталинграде, уехал на Урал, учиться в горном техникуме на специалиста по разведке золота и платины. Там и застала меня война. Осенью 41-го я решил вернуться домой в Сталинград. Приехал в город, поступил в десятый класс школы и одновременно стал заниматься в аэроклубе. Летом 1942-го окончил школу, сдал экзамены в аэроклуб. Вместе с одноклассниками мы состояли в истребительном отряде – это было своего рода ополчение: метали бутылки с зажигательной смесью, обучались штыковому бою.
После выпускного вечера все мои одноклассники получили повестки, а я нет. Тем не менее я договорился с одним приятелем встретиться у военкомата. Пришел, сел на скамеечку. Проходит военком и обращается ко мне: «Молодой человек, вы повестку не получали?» – «Нет». – «Ну, пойдемте, я вам выпишу». Вот так я получил повестку, в которой меня направляли в авиационно-техническое училище.

Училище располагалось в Астрахани. За два месяца под непрекращающимися бомбежками мы прошли курс молодого бойца. По ночам нас поднимали по тревоге вылавливать осветителей, которые обозначали цели ракетам. Кормили настолько плохо, что случались голодные обмороки.
Прошло два месяца, из нашего училища сформировали стрелковый батальон и отправили в составе сводного курсантского полка под Сталинград. Жарища – за 40 градусов, а ты идешь с полной выкладкой: 60 патронов к винтовке, лопата, скатка, винтовка, гранаты. Солончак, в котором нам пришлось рыть окопы, в такую жару становится как камень – хоть зубами грызи. В одном месте окопчики нароем, а потом топаем несколько десятков километров без воды под палящим солнцем, и опять копать. Бомбили нас; как-то один парень из винтовки самолет сбил. Были перестрелки с пехотой. Первый бой запомнился как какой-то хаос: кто-то кричит, кто-то командует. По нам открыли огонь, мы отвечаем. Немцев видно, но они держатся на большом расстоянии и в атаку не лезут. Мы за все время, что были в пехоте, только перестреливались с немцами, атаки не отражали. А тут еще во исполнение приказа № 227 из комсоргов классных отделений стали создавать заградотряды. Мы как раз оседлали дорогу, выкопали ячейки. Выстроили нас. Командир роты к каждому подходит: «В своих будешь стрелять?» Я говорю: «Нет. Просто не смогу». – «Тогда сам застрелись. Иначе меня расстреляют».

Так несколько месяцев мы провоевали, а потом нас вернули в Астрахань и эвакуировали в Усть-Каменогорск, Восточный Казахстан. Сначала мы на барже доплыли до Гурьева. Там нас вывели в степь, на бахчу, и сказали, что мы будем жить здесь. Кое-как, ложками, выкопали ямки на четырех человек в мерзлой земле (уже осень была). Ложась спать, раздевались догола, половиной одежды выстилали дно ямы, второй половиной накрывались. Двое в центре спят, двое с краю мерзнут, потом меняемся. Слава богу, это продолжалось недолго. Нас погрузили в теплушки и повезли дальше. Нары в вагонах – в четыре яруса! Влезешь – и не повернуться! Причем на станциях выходить не разрешали. Только иногда в степи устраивали строевые смотры, чтобы нас как-то размять. Плохо, но все-таки кормили. Нам перед эвакуацией раздали наши гражданские костюмы, и мы с другом поменяли сначала мой костюм на рис, а потом и его на сахарную свеклу. Вот так… В Усть-Каменогорск с нами приехал сыпной тиф. Многих он тогда забрал… На морозе, который достигал пятидесяти градусов, я обморозил ноги. В санчасти меня осматривал врач – пальцев ног было не видно, сплошные язвы. Он сказал: «Если я тебя положу в лазарет, то схватишь сыпняк. Так что терпи». Лежал я в бараке, служившем нам казармой. В центре него стояли две круглые печки. Тем, кто поближе к ним был, еще ничего, а я лежал у стенки, которая была покрыта инеем. Мокрые портянки за ночь схватывало морозом. Попробуй их намотать на больные ноги! Кормили плохо. Мы были на довольствии у Приволжского округа, а попали в Казахстан. Как-то раз нас вели в столовую, дощатую пристройку к церкви. Один из нас заметил, как с машины, везшей мороженое мясо с мясокомбината, упал один окорок. Он попросился отстать, как будто обмотка размоталась. Я-то был обут в сапоги, но часть ребят ходила в ботинках с обмотками. Выскочил из строя, схватил окорок и спрятал под шинель. Пришли завтракать в столовую. Давали нам винегрет – разноцветные ледышки. За столом сидели по четыре человека, и за те пятнадцать минут, что нам давали на завтрак, мы этот окорок, сырое мясо, обглодали до кости! Еще только раз за все время моей учебы я был сытым. Я дневалил. Пришел в столовую, где мне дали тарелочку размазанной манной каши. Вдруг слышу за стенкой у раздаточного окна какой-то шум. Открывается окно, и повариха ставит кастрюлю с кашей: «Бери». Я схватил. Оказывается, она эту кастрюлю приготовила для кухонного наряда, а они, не зная этого, ее сперли. Она нашла, отняла у них и отдала мне. Как я налег на эту кашу! Вспомнил о товарищах только тогда, когда съел половину. Но ты знаешь, при всех тяготах жизни и неутешительных сводках с фронта моральное состояние у меня и моих товарищей было хорошим. Ни разу не возникло сомнение в окончательном исходе войны! Политработники были на высоте, хотя мы частенько смеялись над ними. Ведь основная их масса пришла из родов войск, далеких от авиации. Замполитом у нас был бывший кавалерист. Когда мы сдавали уставы, он у всех спрашивал, на какой высоте должна быть поставлена в конюшне кормушка для при-кусочной лошади. Не знаешь – иди, учи. Но вообще он был хороший мужик и кавалерист, наверное, тоже хороший, но в авиации ничего не понимал, хотя старался казаться знатоком. Как-то раз идет группа курсантов с аэродрома. Запоздали немножко, поскольку заправляли самолеты вручную насосом "Альвеер". Увидев группу, он спрашивает: «Почему опаздываете?» Старший докладывает: «Альвеер задержал». – «Скажите своему Альвееру, что он распорядка дня не знает!» Был с ним еще такой случай. Видать, он слышал, что бронированные самолеты появились и, как-то раз, подойдя к Ил-2, взялся за элерон, а он же перкалевый, и говорит: «Советская броня! Какая легкая, хорошая». Кстати, этот самолет нам привезли с фронта с боевыми повреждениями, и мы его восстанавливали. Как сейчас помню, меня поставили в караул его охранять. Весна, закат, подошел к кабине и вижу на стекле засохшую кровь и клок волос. Стало не по себе…

Наше профессиональное обучение началось еще в Астрахани, но в основном подготовку мы получили в Усть-Каменогорске. Теоретическая часть включала в себя практическую аэродинамику, теорию двигателя, конструкцию самолета и двигателя. На практике нам давали столярное и слесарное дело, шитье перкаля. Курсанты были разбиты на две группы. Одна изучала самолет Пе-2, другая Ил-2. Надо прямо сказать, освоить техническое обслуживание Ил-2 особых трудностей не составляло.

Летом 1943 года наш взвод отправили на фронтовую стажировку в 128-й ГвШАП, участвовавший в Курско-Белгородской операции. В полку были одноместные самолеты, некоторые из них были оборудованы местом для стрелка. За кабиной летчика снимался люк, в фюзеляж ставился ящик, и на него садился механик или еще кто с пулеметом ШКАС и ракетницей, истребители отпугивать. Я на таком самолете два вылета сделал.
Несколько дней я побыл стажером у опытного механика, а потом мне дали самолет. Однако полк провоевал недолго – за три дня боев в полку осталось шесть самолетов из сорока пяти. Мой самолет был потерян на второй день операции. Полк вывели на переформирование, а нас отправили обратно в школу, где мы сдавали экзамены. Летом 42-го в Астрахани начало учебу девять рот по 150 человек, а выпустили полторы…

В феврале 1944-го я попал на фронт в 109-й Гвардейский штурмовой полк. Сначала я был механиком самолета третьей эскадрильи, командовал которой старший лейтенант Милашенков. С ним я выполнил несколько тренировочных полетов в качестве стрелка. А потом меня перевели в звено управления, состоявшее из спарки УИл-2, У-2, самолетов Ил-2, командира полка, зам. командира полка, начальника воздушно-огневой службы и штурмана. Я был назначен механиком на самолет штурмана полка капитана Солодилова Макара Алексеевича. Его в это время в полку не было, поскольку он лечился после ранения. Когда же он вернулся, то был сильно раздосадован. Во-первых, самолет ему дали с деревянными консолями. Во-вторых, мальчишку-механика. Он был значительно старше, и в дальнейшем мы с ним очень хорошо поладили. Он ко мне как отец относился, даже хотел свою дочку за меня замуж выдать. Надо тебе прямо сказать, что в работе механика многое зависит от взаимоотношений с летчиком. Если тебе не доверяют, ты долго не почувствуешь свою силу. Мне повезло с командиром, и уже на второй месяц я почувствовал себя уверенно, по летной норме. Хотя и бывали случаи, когда механиков переводили по их просьбе или по просьбе летчика, но, надо сказать, у нас в полку между летчиками и техниками сложились хорошие отношения, хотя единичные случаи пренебрежительного отношения к техническому составу все же были.
Что самое трудное в работе механика? Нести полную личную ответственность за самолет. Сейчас ответственность размазана на технико-эксплуатационную часть, а тогда механик головой отвечал за исправность самолета. Ответственность ложилась таким невыносимым грузом, что по мне лучше стрелком самому полететь, чем оставаться на земле и ждать возвращения экипажа.

Особенно обострилось это ощущение после одного тяжелого случая. Я только принял самолет. Боевых действий полк еще не вел, а летчики ходили на полигон тренироваться, чтобы не потерять летные навыки. В тот вылет в небо поднялась девятка вместе с моей машиной. На наших глазах они встали в круг, отбомбились и пошли на штурмовку. В этот момент я потерял из виду свою машину. Она должна была быть одной из двух, что заходили в этот момент в атаку. И вдруг у одной из них на правой плоскости происходит взрыв, и она как была в крутом планировании, так и вошла в землю. Это же явная неисправность! Моя или не моя?! Сердце упало… Я бегу к старту. Рядом бежит мой товарищ, бледный как мел: «Моя машина!» И его жалко, и сам рад. Что произошло? Вышла партия новых бронебойных фугасных снарядов. Настройка взрывателя была слишком тонкой, и при выстреле мембрана взрывателя среагировала на воздушный поток. Снаряд взорвался в канале ствола, разворотив плоскость.

Я сам потерял самолет в начале Висло-Одерской операции в январе 1945 года. Солодилов утром удачно слетал, и дело шло к вечеру, уже все расслабились, решив, что полетов не будет. И вдруг – срочно второй вылет. Повел группу командир полка. Ведущим у него был штурман полка Солодилов, а за ним шли два командира эскадрильи, заместитель командира полка и командир звена из первой эскадрильи. Из вылета вернулся только командир звена. Я к нему: «Где мой?!» – «Зенитки. Я видел, что он горел, но линию фронта перетянул». Ночью инженер полка говорит: «Собирайся. Бери инструменты. Полетишь со старшим лейтенантом Базовкиным на По-2 разыскивать». Вылетели на рассвете. Увидели мы такую картину: поле перед и за линией фронта усеяно сбитыми штурмовиками. Начали мы среди них выискивать наши, с опознавательными знаками полка. Вдруг мотор забарахлил, и пришлось нам садиться на аэродром к истребителям, что стояли рядом с линией фронта.
Подрулили к стоянке По-2, чтобы нам помогли с ремонтом. Смотрю, бежит высокая сутуловатая фигура – Солодилов! Лоб перевязан. Мы с ним обнялись. Я говорю: «Как?!» – «Ничего, вот только стрелок ногу повредил. Понимаешь, подбили – горю. Увидел площадку, а в это время наши истребители садиться стали. Мне пришлось отвернуть и сесть на нейтралку. Пехотинцы наши подбежали, помогли выбраться. А у них, понимаешь, оказывается легенда ходит, что РС сульфидином снаряжены. (Сульфидин применялся в годы войны для лечения венерических заболеваний) И они как давай под самолет лезть! Я стал стрелять, отгонять их, но куда там…»

Вскоре Солодилову присвоили звание майора и дали Героя Советского Союза, назначив на должность командира полка. Он получил другую машину, и я вместе с ним. Вообще у него был штатный стрелок, но я просился летать, и иногда он брал меня. Меня за это гонял инженер полка, считая, что я летаю, чтобы награды зарабатывать, а мне просто так легче было. Кроме того, в полк пришел стажером командир полка с Дальнего Востока майор Бавин. У него экипажа своего не было, и я летал с ним стрелком. Вот мои-то полеты стрелком и отношение ко мне командира фактически спасли меня в Германии от трибунала. Как-то под вечер мы перелетели под город Грюнберг. Ясно, что полетов не будет. Был у нас в звене Вася Маслов, потомственный крымский винодел. Я ему говорю: «Давай, поедем, посмотрим винные подвалы. Все равно вылетов не будет». – «Давай». Мы сели на велосипеды, прихватили две канистры и поехали. Город только взяли – на улицах валяются убитые и наши, и немцы, раненых собирают, мирных жителей нет, дома пусты и открыты. В огромном подвале, протянувшемся на сотни метров, лежат здоровенные бочки. Пехота бродит, расстреливает их из автоматов – к струе кружку подставит, выпьет глоток, рожу скривит: «Кислятина!!» и – следующую. Я на аэродром вернулся в розовых портянках. Но Василий – он же винодел. Он два сорта смешал – получилось ничего. Вышли мы из подвала с двумя полными канистрами, а тут подскакивает к нам лощеный штабной майор на «Виллисе»: «Что это у вас?» – Васька объяснил. – «Дайте попробовать!» – Налили ему кружку. – «Ой, какое хорошее вино. Дайте мне его». Мы ему канистру вина, а он нам полканистры спирту. Тут Васька спирт с вином смешал, чтобы ребятам привезти. Пошлялись по городу. А у немцев много разной красивой посуды – сил нет удержаться, чтобы из этой посуды да не выпить. Так я и прикладывался к разным рюмкам. Наприкладывался до того, что на велосипеде уже ехать не смог. А Васька, стервец, говорит: «Я поеду». – «Нельзя! Вместе уезжали, вместе должны вернуться». Но он все равно уехал. Я проехал немного, тут наши на подводе едут: «Ну что, авиатор? Налетался? Садись, подвезем». Подвезли до поворота на аэродром. Я уже немного пришел в себя, сел на велосипед и добрался до части. Спрашиваю: «Васька приехал?» – «Нет». Поехали его искать – не нашли. Что делать? Протянули до утра, а утром пришлось мне докладывать о том, что Васька пропал. Через день приходит Васька с перевязанным горлом. Он, оказывается, решив сократить дорогу, поехал через лесок. Стало ему жарко, приложился к этой канистре. Дальше ничего не помнит. Его, лежащего поперек дороги, нашли связисты. Причем в горле у него торчал немецкий штык. Кто-то нетвердой рукой его ударил, но только кожу содрал. Его растормошили: «Ты откуда?» – «С аэродрома» – «Куда?» – «На аэродром». Они его посадили на машину и привезли. Но я уже доложил, что он пропал. А тут еще оказалось, что, пока мы по городу ходили, он, стервец, в каком-то доме пару маек взял. А как раз вышел приказ изменить отношение к немцам. Поначалу-то, сам знаешь, и насилие, и мародерство было. Через некоторое время стали закручивать гайки и жестоко подавлять любые бесчинства. А тут мы как горячий пример: самоволка, пьянка, да еще и мародерство. Нас – под арест, и ожидаем приезд трибунала. Вот тут-то Солодилов меня и спас, заявив, что без меня не полетит. Меня из-под ареста – и на самолет. Потом вызвал меня командир дивизии. На глазах порвал наградные материалы и дал 15 суток гауптвахты за самоволку, но отправки в штрафную роту я избежал. А поскольку из нас двоих я был старшим по званию, да к тому же и зачинщик происшествия, то отпустили и Васю.

Как вы оцениваете Ил-2 как самолет?
Я думаю, что на то время это был единственный самолет, который удачно сочетал в себе огневую мощь, неплохую маневренность и броневую защиту. С инженерной же точки зрения самолет был сделан на грани таланта и гениальности. Ведь броня была несущей, а рассчитать напряжения в листе брони двойной кривизны в то время было очень сложно! Конечно, 20-миллиметровый снаряд броня не держала, но на рикошет уходило очень много попаданий. Приходилось ли нам ремонтировать самолеты с повреждениями бронекорпуса? Очень редко. Его пробитие практически всегда означало, что самолет сбит.
Кроме того, бронекорпус и не полностью убирающиеся колеса позволяли сажать машину на живот. При этом, естественно, масляный радиатор сносило, но такие повреждения возможно было исправить в полевых условиях.
Единственный недостаток, который я могу выделить, – низкая эксплуатационная технологичность. В основном связано это было с тем, что для проведения простейших операций по обслуживанию агрегатов штурмовика броневые листы (а это не один десяток килограммов) приходилось снимать. Один механик с этим справиться не мог – требовались усилия нескольких человек. Это приводило к тому, что все самолеты обслуживала как бы бригада механиков. Ты все время был занят – либо помогаешь товарищам по звену, либо тебе помогают. У тебя не было свободного времени. Кроме того, доступность агрегатов была очень плохой. Например, навернуть одну хитрую гайку на компрессор двигателя во всем полку мог, пожалуй, только я, поскольку был худой и гибкий. Ил-10 было проще обслуживать.

Если говорить о двигателе, то свои нормативные сто моточасов он отрабатывал. Механики следили за налетом и работой двигателя. В конце 1944-го ввели журнал приемо-сдачи, в котором летчик расписывался за подготовленный самолет и по возвращении с задания высказывал замечания. Вот только зимой были сложности с запуском: приходилось прогревать его лампами, разжижать масло бензином, подавать пары бензина через свечные гнезда. Зато, прогрев мотор, можно было лечь в ложбинку воздухозаборника поверх мотора, накрыться чехлом и несколько минут передохнуть в тепле.
По регламенту каждые десять часов нужно было проверять клапанные системы. Надо было снимать броню, головки цилиндров, проверять регулировку клапанов, менять часто рвавшиеся прокладки. Как обычно, тех запчастей, которые были нужны, не хватало, а ненужных – в избытке. При ведении интенсивных боевых действий приходилось каждый день перебирать двигатель на одной из машин звена. Один этого не сделаешь, надо делать втроем. Я уже не говорю о замене двигателя. Поскольку броня была силовым элементом, то когда ее снимали, ферма двигателя просаживалась. После этого бронелисты на место поставить было сплошным мучением – отверстия не совпадают. Помню, «губу» маслорадиатора на место забивали баллоном со сжатым воздухом.
Опять же по регламенту после каждого полета нужно было снимать масляный фильтр – проверять на наличие стружки. Доступ к нему был хороший, но чтобы его вынуть, надо было перекрывать кран, и в спешке иногда забывали открывать его. Механик проверил, воткнул фильтр, а тут бензозаправщик или маслозаправщик подошел или боекомплект надо укладывать. Отвлекся, люк быстренько закрыл, а флажок крана не перекинул. Масла в картере хватало на запуск, рулежку и взлет. После отрыва двигатель отказывал. Такие случаи были.

А в каком виде мы получали новые самолеты! Их выпускал воронежский завод, эвакуированный в Куйбышев, и московский. Московский делал самолеты более качественно, но все равно, когда они поступали в полк, все системы приходилось перебирать. Пневмосистема не держала воздух (в целях облегчения конструкции на Ил-2 применялся сжатый воздух, который обеспечивал запуск двигателя, работу тормозов, выпуск и уборку щитков. За сжатый воздух жизнь готов был отдать! Он был дороже, чем хлеб!). Бензосистема текла, а это ведь пожароопасно! Для поднятия октанового числа бензина в него добавлялись присадки: или розовая, наша, или зеленая – американская. Когда бензин тек, шланги окрашивались – в переборку. По планеру претензий было гораздо меньше. Внимательно проверяли только стойки шасси, чтобы не было трещин на местах сварки. Когда приходили самолеты, кроме переборки их систем делали небольшие доводки: прицельные кольца рисовали на капоте, экранировали двигатель, чтобы улучшить работу радиостанции. С дюралевыми капотами двигателей тоже была проблема. Если какой-нибудь из замочков расшатается, то капот начинал вибрировать и касаться рычагов управления двигателя, мешая его нормальной работе.

Ремонтопригодность штурмовика была нормальной. Списывались ли машины по налету часов? Нет, но после войны много списали самолетов, у которых деревянные фюзеляжи и консоли, сделанные из фанеры на казеиновом влагонеустойчивом клее, стали гнить.
Как я уже говорил, консоли приходили и деревянные, и дюралевые. Дюралевые ремонтировать было проще – вырезал дюральку, подгонять ее особо не надо, заклепал, и все. А деревяшки надо подогнать, свести «на ус», чтобы порога не было. Правда, пока не было пиро-заклепок, для того чтобы поставить дюралевую заплатку, требовался хороший доступ к месту повреждения с двух сторон, чтобы была и поддержка, и матрица. А когда пирозаклепки пошли, то тут уже все равно – заклепку воткнул, паяльником прошел, и все. При каких повреждениях меняли консоль крыла? Только при повреждении силовых элементов. Все узлы, лонжероны проверялись тщательно с лупой, и если были даже намеки на трещину, сразу меняли консоли. Если повреждения затрагивали только конструктивные элементы, то их латали, а латку закрашивали при первой же возможности. Если говорить про окраску самолетов, то все они были выкрашены одинаково – снизу в голубой, сверху в желто-коричневый и зеленый камуфляж. В Польше мы попытались зимой их покрасить в белый цвет, но снега не было. Коки в первой эскадрилье и звене управления были красные.
Были у нас в полку и самолеты с пушками НС-37, но от них отказались – слишком большая нагрузка на планер при отдаче. Мы их не любили. После каждого полета нужно было проводить подтяжку всех лент – весь самолет начинал дышать, разбалтывался.

И все же для меня самой тяжелой была не физическая, а моральная нагрузка. Ремесло остающихся на земле – самое тяжелое ремесло. Я за войну подготовил сто одиннадцать вылетов, но так и не привык ждать. Мысль «что происходит в воздухе с твоим самолетом?» – не выгонишь. Все время смотришь в небо. С товарищами перекинешься парой слов, инструмент в порядок приведешь, чуть отвлечешься и опять ждешь… Это очень тяжело.

Что вы можете сказать о Ил-10?
Поначалу с ними была большая неприятность. На старом двигателе, который стоял на Ил-2, в картере скапливалось много масла. За счет барботажа оно смазывает гильзы поршней, но если его много, а поршневые кольца сработались, то оно начинает гореть, и двигатель сильно дымит. От избытка масла на новом двигателе избавились, поставив поддон и заслонку, регулировавшую подачу масла. Но оказалось, что мотор испытывал масляное голодание, и обрывались шатуны. Пришлось механикам на собственном опыте регулировать подачу масла в двигатель. Но ничего, справились. Ил-10 был строже в управлении, но зато более маневренный. Его было легче обслуживать. Конструкция его была более доработанной, и в ней не было очень труднодоступных мест. По качеству сборки они тоже были лучше. Правда, лично у меня душа больше лежала к Ил-2…

Наземный экипаж самолета из кого состоял?
Формально в наземном экипаже должны быть механик, моторист и мастер по вооружению. Механик отвечает за все. Моторист – его помощник, младший механик. А оружейник отвечает за работу оружия и боекомплект. Фактически же обслуживал самолет один механик. Моторист числился, но в основном он ходил в караул. Его могли перебросить с машины на машину. Да и было их один или два в звене. Механик по вооружению один на звено. У него один или два помощника – оружейники. Обычно девушки. Конечно, были еще и механики по приборному и радийному оборудованию, техник звена, но у них своей работы хватало. В каждой эскадрилье был инженер, выполнявший скорее надзорную функцию. Ну, а я к концу войны стал старшим механиком звена.

Ваш командир осматривал самолет перед вылетом?
Нет. Хотя по инструкции положено. Один раз я чуть не подвел его. Как-то прилетает он с задания в январе 1945 года. Смотрю – на посадке швыряет машину. Он обычно после посадки улыбается, а тут, смотрю, нахмуренный сидит. Говорит: «Посмотри тормоза». Я подвесил машину, снял колеса, все проверил. Вроде масло на тормоза не попало, все нормально. Посмотрел дутик, хвостовое колесо, а тросик нейтрализации радиопомех, крепившийся к тросу замка поворотного механизма, обмотан вокруг гайки, и колесо оказалось расстопоренным. Кто мог это сделать? Механик по оборудованию Дима Лукин, по прозвищу Кулон, был хорошим, грамотным мужиком. Кулон не мог этого сделать. Значит, кто-то злонамеренно сделал. Я все исправил, а тут как раз мы перебазировались на аэродром Грязекамень, который полностью оправдывал свое название. Я летел за стрелка, и на посадке самолет так швыряло, что я потом весь в синяках был. Слава богу, Солодилов был опытным летчиком, а то могли бы и насмерть разбиться. Остановились, он выскочил на плоскость: «Я же говорил тебе, посмотри!» – «Я смотрел, все проверил». Сразу полез смотреть дутик – та же история, колесо расстопорено. Тут до меня дошло. Поднял хвост, а колесо свободно болтается в рассохшейся ферме. В полете под действием потока воздуха оно крутилось, наматывая тросик, натяжение которого расстопоривало дутик.

В чем заключалась подготовка стрелков?
В начале войны стрелками сажали кого угодно – штрафников, пехотинцев, механиков, а потом стали готовить в специализированных школах. Там и летная, и теоретическая подготовка на высоком уровне. В полку стрелки тренировались в стрельбе по конусам. Я же аэроклуб окончил, вот на По-2 я эти конусы возил, а стрелки с наземных установок ШКАС по ним лупили пулями, покрашенными разной краской.
Если говорить о вооружении стрелка, то отказов у УБТ было много. Самое главное, перезаряжать его надо было вручную, а в полете не так-то просто это сделать. На Ил-10 пневматическая перезарядка.
Я хочу сказать, что и сам стрелял неплохо, но в конце войны встречи с немецкими истребителями были очень редкими. Всего я сделал восемнадцать боевых вылетов. Приходилось и на вынужденную садиться. В одном из вылетов зенитный снаряд пробил бензобак, и нам не хватило топлива дотянуть до аэродрома. Плюхнулись рядом, в подлесок, прорубив в нем солидную просеку и развесив на деревьях шланги топливной и масляной систем. Мне броне-дверцей, которую мы никогда не закрывали, сломало ногу.

Один раз пришлось столкнуться с Ме-262. Мы тогда летали на Глогау. Город славился тем, что его никто никогда не брал, поскольку он был расположен на неприступном холме, окруженном рекой. Наши с ходу взяли, перепились, и их оттуда выбили. Тогда его обошли и отдали авиации. Наш полк делал туда несколько вылетов. На второй день мы пошли шестеркой. Я летел в экипаже майора Бавина. Над целью зенитки сбили самолет лейтенанта Серикова, другой сильно повредили, и он стал отставать. Мы шли предпоследними в строю. Я следил за отстающим, докладывал командиру. И вдруг мелькнула молния – Ме-262. Срезал он отстающего. Я – стрелять, да куда там, ушел он.
Вторую ногу я тоже сломал при вынужденной посадке. Над нашей территорией в районе Владимира-Волынска, когда мы с офицером связи перелетали на новый аэродром, из леса по нам открыли огонь бандеровцы. Двигатель повредили, и пришлось приткнуться в болото. Вот тут-то ногу я и сломал, а лейтенант остался цел. Решили, что я останусь у машины, в болоте, а он пойдет за помощью. Под вечер я все же решил дойти до деревушки, что была неподалеку, взял автомат. А надо сказать, что у меня был не только диск, но и в вещмешке россыпью еще около трех сотен патронов. Кое-как доковылял до деревушки. Причем, когда шел к ней, видел людей, а когда ближе подошел – все исчезли. Пока добирался до хаты, пошел дождь. Стучу. Не открывают. Я стучу прикладом. Открыли. Хозяин, хозяйка и трое детей. Падают на колени: «Пан, уходи. Тебя убьют и нас убьют. Пожалей детей». Я уже идти не мог, пополз по огороду. Постучал в другую дверь прикладом. Открыли мужик лет сорока и парень лет двадцати: «Уходи, убьют нас». – «Куда я уйду? Давайте сено, я здесь лягу». Мне постелили сена, я положил пистолет за пазуху и отключился. Если бы меня хотели убить, то убили бы, но утром я проснулся живой. Оседлал я парня, и он меня дотащил обратно к самолету. Я ему сказал, чтобы он взял канистру, поскольку в деревне бензин был на вес золота, а в самолете он еще был. Налил я ему канистру, чем осчастливил, конечно… Трое суток я ждал, когда за мной приедут. Почти все патроны расстрелял. Днем никто не трогает, а ночью на тропке, что шла к самолету, начинали двигаться какие-то тени. Я постреляю – они исчезнут, потом опять появятся. Только на третий день меня подобрали и отвезли в госпиталь. Нога распухла, но врач мне ее выправил.

Летчики давали стрелкам возможность стрелять по наземным целям?
Да. Обязательно. На выходе из пикирования. Если ты увлекся и расстрелял весь боекомплект, то, конечно, от командира влетит.

Бортпаек был?
Нет. Мы его мгновенно съедали. Рассказывали такую легенду. Бомбардировщики, летавшие на «Бостонах», съели весь бортпаек, остались какие-то баночки. Одну вскрыли, смотрят, что-то волокнистое, красное. Под спиртик и это пошло. Тут у инженера полка просветлело в голове и, употребив все свои скудные познания в английском, он прочитал: «Дождевые черви. Для ловли рыбы». Одного вырвало потом. Остальные вроде ничего.

Что можете про РС сказать?
Очень эффективны. Летчики с удовольствием их возили. Когда вместо восьми сделали четыре, считали это большой потерей.

Романы были?
Конечно. Были и трагедии. Мы уже вошли в Польшу, когда к нам стали поступать репатриированные. В БАО официантками в столовой попали две красивые девчушки и сразу выскочили замуж. Одна – за нашего командира звена, Героя Советского Союза, Беликова, а вторая – за истребителя из полка, который обычно прикрывал нас. Базировались мы то на одном с ними аэродроме, то на соседних. В тот раз мы стояли на разных аэродромах. Вечером в клубе танцы – жизнь есть жизнь. Один стрелок, сделавший к тому моменту под сотню вылетов, видимо, воспылал любовью, пришел звать ту, вторую, на танцы, но она же замужняя, нельзя. Так он ее застрелил и сам застрелился. У людей происходила деформация психики, особенно сильно проявилось это сразу после войны. Прокатилась волна самоубийств. Война закончилась, все ждали, что сейчас-то мы и заживем! А ничего особенно не изменилось. У одного брата повесили по ошибке, у другого жена изменила, детей бросила, он подошел к дежурному, достал пистолет, сказал: «Передавай привет» – и застрелился. Выплыли все болячки, которые скрывались во время войны нервным напряжением.

Девушки часто по беременности уезжали?
Нет, не очень, но такие случаи были. Были и венерические заболевания, всякое было. Я один раз был так напуган, что потом долго к девчонкам не подходил. Была у нас в первой эскадрилье одна мотористка. Как-то вечером мы пошли в кино – крутили «Девушки из джаза». Крутили уже не первый раз, и я, постояв, решил уходить. Она – ко мне, туда-сюда, повела меня на сеновал. Долго до меня доходило, чего она хочет, но потом я все же сообразил. А тут кино кончилось, ребята полезли и спугнули нас. Я был страшно раздосадован – вроде все так хорошо шло. Как раз мы тогда на аэродром Грязекамень перелетели. Пришли в столовую, там сидел один механик из первой эскадрильи. Зашел какой-то общий разговор, тут он мне и сообщает, что эту мотористку положили в санчасть с гонореей. Я так перепугался, что потом ни к немкам, ни к кому!

Какое у вас отношение к немцам было?
Конечно, пропаганда говорила – убей немца. Я такой ненависти не испытывал, хотя видел, что на нашей территории немцы не церемонились с гражданским населением. Но желания мстить у меня не было. Был у нас такой случай. Стояли в немецкой деревушке, и вдруг к группе летчиков подходит изможденный старик-немец и смотрит. Выбрал самого страшного, с тяжелым лицом, Федю Прохорова, и – к нему: «Застрели меня!» Тот ничего не понимает. Стали спрашивать. Оказалось, этот старик живет один, есть нечего, и решил, он, что лучше уж, чтобы его застрелили, чем помереть голодной смертью. Никто его, конечно, стрелять не стал, а кормили, пока там стояли, да еще и огород ему вспахали и засадили. В авиации случаи мародерства случались редко – особенно никуда не пойдешь. Хотя ребята, простые деревенские парни, ходили – все клады искали. Один раз зовут меня. Я у них пользовался авторитетом, поскольку как геолог знал камни и мог золото от меди отличить. Шепчут мне: «Мы клад нашли». Дали мне щуп – действительно упирается. Стали копать и откопали труп лошади.

Отправляли посылки, какие-то тряпки и я посылал. Один техник звена собрал своим троим детям посылку. Молодежь в это время смотрела порнографические открытки, и один шутник сунул их ему в посылку. Он, ничего не подозревая, ее закрыл и сдал. Хорошо, что мудрец этот рассказал всем о сделанном – еле-еле успели посылку вернуть. Шутнику потом наваляли.

Как для вас закончилась война?
Помню, я стоял часовым. Полночи отстоял, потом меня сменили. В полк не захотел идти, прилег в штабной землянке. Что-то не спалось, голова ни с того ни с сего разболелась. Оперативный дежурный, начхим капитан Гуренко, по телефону разговаривает. Один звонок, другой – жизнь идет. Вдруг он как закричит: «Что?! Как кончилась?!» Выскакивает из землянки и начинает палить из пистолета. Я выскочил за ним и давай стрелять из автомата. Потом зенитчики начали палить вовсю. Смотрим, из деревни полуголые фигуры бегут – там паника поднялась, думали, немцы. Разобрались и тоже стали палить в воздух.

#15 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 18:02

Яганов Николай Максимович

Я 1920 года рождения. Родился в городе Москве. Пока учился в десятилетке, пытался поступить в аэроклуб, но не приняли - не прошел по зрению. Цветное зрение у меня нарушено, но это не мешает с 50-го года и до сих пор водить машину. После окончания 10 классов поступил на завод. Когда в 1939 году началась финская война, я добровольно пошел в армию на флот.
Попал я на форт Обруч, что рядом с Кронштадтом, наводчиком 16-дюймового орудия. Дураку было понятно, что война будет. Почему? Приходили матросы с торпедных катеров, говорили, что в портах уже не осталось иностранных кораблей. Самолеты постоянно летали. 22 июня был солнечным. Играла музыка, все было хорошо. Потом выступил Молотов, рассказал, что немец внезапно напал на нас. Мы еще были не затронуты. А уже через два месяца уже стреляли из своих орудий по немцам.

Немец нас закупорил, наверное, в начале сентября. Зима была голодная. Кормили кашами - гречка, рис, перловка. Давали отвар из хвои, так что цингой я не болел. В избытке было только перца и соли. Как начали их класть в кашу и похлебку... К весне были уже опухшие. Если поставить человека, а сзади него зажечь электрическую лампочку помощнее, то будет видно, как работает сердце. Одним словом кожа да кости. В Кронштадте до самой весны лежали целые поленницы трупов... Иногда давали шпроты. Выдавали папиросы "Герцеговина" - такая красивая зеленая пачка с золотыми буквами. Я, правда, не курил. А потом папиросы кончились и стали давать какую-то траву, которая даже на махорку была не похожа. Однажды мне послали посылку, а в ней килограмма два печенья. Как она дошла?! Понятия не имею. Пошли с ребятами на Финский залив... через 10 минут ничего не осталось. Вечером только вспоминаешь, какой запах у любительской колбасы, а какой же был хороший окорок, запеченный в тесте в русской печи... Разговоры шли только о еде.

Была у нас кают-компания, где питался офицерский состав, а в ней поваром парень из Загорска. Кают-компания сгорела. Его перевели в общую группу, а тут питание совсем другое, даже каши размазни тебе никто не даст. Мы несли караульную службу на льду Финского залива. Выходили на 3-4 километра и дежурили. Вот этот парень с дежурства не вернулся. Толи сбежал к финнам, то ли замерз. Но по радио объявили заочный приговор к расстрелу. И каждый, кто его встретит, имел право убить его на месте. Настроение было нормальное. К весне даже создали какой-то оркестр.

Ранней весной 1942 меня отправили в школу химзащиты. Поселились в пятиэтажном здании на 2-м этаже, в нем же находились классы. Почему? Потому что на 3-й, 4-й этажи тяжело подниматься. Спустя, может, недели две, в Кронштадте объявили тревогу. По этой тревоге, мы должны были занять на Флотской улице определенные углы домов и ждать десанта. Смотрим, летят самолеты, много машин. А потом все небо в куполах парашютов. Думаем: "Наверное, десант". А это оказывается мины. Часть из них попадала на город. Кронштадт ходуном ходил. А рыбы сколько всплыло! Все есть хотят. Она еще не приготовилась, а ее уже делят. Пошла дизентерия...

Месяц проучился и меня перевели на "Аврору", которая стояла у Ораниенбаума. Немцы влепили ей три или четыре снаряд и посадили на грунт. "Аврора" же угольная, полностью загружена антрацитом. Мы этот антрацит корзинами выгрузили, а уж куда его потом дели, я не знаю. Наверное, в Кронштадт топить печи...
В июне пришел офицер из СМЕРША и предложил пройти разведовательно-диверсионные курсы.

Сколько вас учили, три месяца?
- Да что ты?! Батюшки мои! Офицеров учили три недели! Может, тоже три недели и меня. Чему учили? Борьбе, рукопашной. Как с ножом обращаться, как руки заломать. Подрывному делу - как взорвать столб, чтобы он повис на проводах, как рассчитать бикфордов шнур. Как к дзоту подойти, сделать связку. Какой-то врач был психолог. Вел курс моральной подготовки. Задача была перейти на сторону немцев. Легенда была такая, что сам я из немцев, пострадал от советской власти (дед действительно был арестован, а его брата раскулачили и сослали). Версия была довольно приличная, и нужна была лишь только стойкость... Решили сделать разведку боем, после которой я должен был остаться в немецкой траншее, но операцию отменили.

Отправили меня на пополнение 70-ой стрелковой дивизии, ставшей впоследствии 45-ой гвардейской. Они только вышли из боев. Потери были очень большие. Формировались на станции Ручьи в районе Всеволожска. Начальник штаба 129-го гвардейского полка Иванов вышел: "Кто в разведку?" - Я шаг вперед. - "Почему ты решил?" - "Я окончил разведовательно-диверсионные курсы в Кронштадте". За мной шагнули мои сослуживцы моряки Колька Мелов, Сашка Гусев, лейтенант Ленька Ефимов. Когда набрали 23 человека, мы решили, что пусть лейтенантик будет нами командовать и отбрехивается за все наши дела. Так постановили. Его ни разу не ранило, а меня трижды махнуло... многие погибли... особенно в 1944-ом под Нарвой. Не знаю, как я там уцелел?! Там так получилось...

Штаб полка разместился на лесной поляне, посередине которой стоял хороший особняк. А немцы долбят и долбят из артиллерии прямо по штабу. Решили, что кто-то сидит рядом с нами на рации и корректирует огонь. Четверых разведчиков послали, прочесать окрестности. Нашли землянку и я, дурак, первый в нее полез. И немец мне рукояткой "Парабеллума" по голове... Парабеллум же тяжелый... Самый лучший пистолет, не сравнить не с ТТшником! Четко, хорошо стреляет. В изолятор на столбе всегда попадешь!.. У меня из глаз искры посыпались! Потом выяcнилось, что у меня перелом черепа. Сознание я не потерял, кричу: "Очередь давайте"! Ребята дали очередь, и под эту очередь я выскочил наверх. Начали бросать в трубу гранаты, но он так и не вышел. Кое-как мы его взяли. Действительно там была рация, он корректировал огонь. Пришли вместе с этим радистом. Те, кто оставался, говорят: "Мы тебе кофейку заварим". Вскипятили воды и туда махнули порошок кофе. Поболтали. А помощник начальника штаба по разведке, говорит: "Дай-ка я первым попробую, а то губы обожжешь". Он, хватил глоток, а это нюхательный табак! Ох, он плевался! Прошло, может, часа полтора, мне забинтовали голову, и я уже было собрался ехать в санбат на кобыле, как немцы пошли в атаку. Шло на нас около двух взводов автоматчиков. Слышно кричат: "Форвертс!". В окно посмотрел, они идут, а у них на поясе куры висят! Мелова послали, чтобы он позвал танки, которые стояли недалеко. Он стал пробегать и его убило. Стали отстреливаться одного убило, второго, третьего... Петьку Трезвого, бывало он на ногах не стоит, скажешь: "Ты пьяный, нет, я Трезвый!" - фамилия такая была. Я наверх поднялся. Крыша черепичная, колется, гремит кошмарно. Дострелялись до того, что все - конец, решили оставить по последнему патрону... А тут, как даст наша самоходка, елки зеленые! Немцы побежали. Вот тут потери были очень большие, а до этого взвод практически никого не терял... Но это я вперед забежал.

26 сентября полк высаживался на Невский пятачок. Был пасмурный день, низкая облачность. Короткий огневой налет и вперед на всем, что может плавать шлюпках, баркасах, плотах. Немцы, нас не ждали. Мы быстро захватили первую и вторую траншеи - они были метрах в четырехстах друг от друга. Завязался рукопашный бой. Выбили немцев, закрепились. Бои там были страшные. Траншеи были забиты трупами. Плотность войск была такая, что если снаряд взрывался, то кого-то точно задевало. Из винтовки никто не стрелял, там дрались саперными лопатами, гранатами. Жизнь солдата сутки, ну двое. Как мне удалось уцелеть? Я не знаю. Я не думал о смерти.

Вот там, на пятачке, я первый раз сходил в поиск.
Командир полка вызвал Леньку, приказал взять языка. Пошли. Нас было человек семь-восемь. Нейтральная полоса шириной всего метров семьдесят. Торф. Все равно как перина. Поползли. А тут ракета! Мы уже почти у немецкой траншеи, хоть прыгай в нее. Нас заметили, и немцы отсекли огнем от своей траншеи. Огонь то в этом миг погас. И мы, наверное, в три или четыре прыжка опять оказались в своей траншее. А одного разведчика нет. Ленька приказал всем идти отдыхать, а мы с ним остались до рассвета посмотреть, может он на нейтралке лежит. Рассвет наступил. Посмотрели - никого нет. Тут немцы в контратаку пошли. Вроде наших потеснили, а потом пехота их выбила обратно.

Мне Ленька и говорит: "Слушай, снайпер стреляет по нашим". - "Где?" - Бой идет, ни черта не слышно. - "Да вот". И показывает, метрах в десяти в нашем тылу немец стреляет из винтовки в спину нашим пехотинцам. Видимо, когда немцев выбили, он остался. А у меня только нож, у Леньки ТТшник. Я ему говорю: "Стреляй!" Он стрельнул, и гильза осталась в патроннике. Остались мы совсем без оружия. Я к солдатам в траншею: "Дайте мне гранату". Гранаты такие были немецкие, маленькие, как игрушки. Увидел у одного, схватил, а он плачет и не отдает. Отнял гранату, даю Леньке, говорю: "Бросай". Он бросил, а я за ней. Выждал, пока взорвалась, и бросился на немца. Руки за спину скрутил, ножиком ткнул ему в задницу, чтобы не дергался. Ленька ко мне подползает, смотрю, у него кровь изо рта идет, от такого переживания. Немца спустили в траншею. Я нанял какого-то солдата, помочь дотащить немца до штаба за сапоги - они же в обмотках. Сняли с немца один сапог, с солдата - ботинок, чтобы он не убежал. И так мы потащили этого немца.

Притащили немца. В штабе на столе лежит куча денег - зарплату офицерскому составу всегда во время боя почему-то давали. Командир полка говорит: "Дам тебе три дня отпуска в Ленинград". - "У меня денег нет". - "На, возьми". И так в пригоршню, не считая, сгреб и дает. - "Я Ленинград не знаю". - "Возьми Кострикова - он ленинградец". Действительно недели через две нас вывели с плацдарма, и мне дали три дня отпуска. Приехали в Ленинград. Я пошел на знаменитый Ситный рынок в Ленинграде. На нем все, что угодно можно было продать и купить - хоть бриллианты... Ну, мы бутылку на выданные деньги купили и пошли к родственнице этого Кострикова. За этого немца Леньке дали Красную Звезду, а мне медаль "За Отвагу". Вторая награда тоже за пленного и тоже медаль "За Отвагу". Устроили засаду на просеке. Мы посчитали, что по ней ездят на санях, поскольку были следы полозьев. Сидели мы долго. Курить нельзя - запах махорки далеко разносится. Только под утро слышим, скрипит. На нашу беду у тех, кто ехал на санях, была маленькая собачка. Она бежала впереди, остановилась и начала тявкать в нашу сторону. Гусев Сашка выскочил и из автомата по лошади. Лошадь рванулась на дыбы! Мы давай стрелять. В общем, взяли одного пленного, но могло все кончиться гораздо хуже. В январе нас ввели на невский пятачок, и мы пошли в наступление.

Какое у вас звание?
- Сначала краснофлотец, а потом рядовой. Почему-то в истории болезни перед демобилизацией написали старший сержант. Но это не мое дело.

Меня пытались отправить на курсы младших лейтенантов, но я не пошел. Мне же сразу генерала-то не дадут, а дадут младшего лейтенанта и взвод 18-20 человек солдат, да еще вдобавок узбеков или туркменов, и что с ними делать?! Зачем мне это нужно? Тут я сам себе хозяин, сам за себя отвечаю. Я не только был старше всех во взводе, но у меня был авторитет - к этому времени у меня было 25 пленных. И к тому же мне сопутствовала удача, опять же курсы прошел, а там и борьбу нам преподавал инструктор из института Лесгафта и немецкое оружие изучали. Я, например, стрелял даже из немецкой зенитной пушки.

Как вы относились к немцам?
- С ненавистью. Все читали заметки Ильи Эренбурга. Скажу тебе, что ни до, ни после ничего сильней не читал, не слышал и не видел. Мне кажется, эти статьи много злости вселили в наших. Он разжег огромную ненависть к немцам. А вот показывали нам в синявинских болотах фильм про Зою Космодемьянскую. Ей: "Хенде хох!" А она - ни рыба, ни мясо. Сдалась без всякого сопротивления. Было полнейшее осуждение.

Уголовники у вас были?
- Нет. После прорыва блокады в 1944 году из лагерей прибыли бывшие заключенные. Мы взяли Николая Евлентьева, Где-то под Нарвой он попал на мину и к нам больше не вернулся.

Как организовывался поиск?
- Впереди идет группа разграждения. Там саперы. За ней группа захвата. В нее входили три человека. Вооружены пистолетами, ножами. За группой захвата идет группа прикрытия. Перед броском в траншею группа прикрытия делится на две. Одна слева от группы захвата, другая справа.

Чем вооружены были?
- Автоматы брали только немецкие - легкие, надежные, удобные. В наш чуть-чуть пыль или грязь попала - все, отказал. С нашего надо стрелять короткими очередями, чтобы не нагревался. Чуть нагрелся, и пули рядом начинают ложиться.
До лета 1944 года у нас были наши ножи, а уже из-под Выборга мы привезли финские с красивыми ручечками, с лезвиями гравированными.
Гранаты группа захвата не брала. Все время в группе захвата - был крепким парнем. Коленкой в поясницу упрешься, голову назад - все хрустит! Мое дело - чтобы голова не оторвалась.

Часто приходилось офицеров захватывать?
- Не то два не то три раза. Не часто...

Специально ставили задачу, взять офицера?
- Нет, никогда не ставили... Мы всегда боялись, как бы нас не отправили брать контрольного пленного. Второй раз в одно и тоже место не пойдешь...

Кто назначался начальником поиска?
- Кто покрепче, поопытнее. Я был физически крепкий, психика была устойчивая. Я абсолютно реально на все смотрел. Все мы живые. Свинью выращивают, чтобы она пригодилась нам на мясо. Человек ничем не лучше.

Разведвзвод как простую пехоту не использовали?
- Нет. И в разведку боем ни разу не ходили. Только один раз в районе Песочная на Карельском перешейке... Рота автоматчиков пошла. Я по своей воле к ним присоединился. Чуть приотстал, думаю, не буду рисковать, на всякий случай. Ну и удачно получилось - прихватил немца. Привел его не в штаб, а в землянку, в которой мы расположились. В землянке больше никого не было. Мы с немцем сидим. Помню, заходит Витька ... и оторопел: немец сидит! Чуть ли не за автомат схватился. Но тут меня увидел.

Как-то приходит к нам замполит полка Штырев: "Ну, рассказывайте как же это вы финна проворонили?!" - "Мы ничего не воронили". - "Финн-то ваш, у которого вы сапоги меняли, пришел и сдался"... А получилось вот что. Мы когда на Карельский перешеек пришли, там мирная жизнь была. Караульную службу несли девчата. На своей территории они играли в мячик, тишина была, спокойствие. Наши спрашивают: "Какие части против вас стоят, какая глубина обороны, огневые средства". А они ничего не знают. Они жили спокойненько на протяжении всей блокады. Маннергейм не проявлял ни инициативы, ни жестокости, как он дошел до реки, так и остановился. Все-таки он русский генерал.

Пришлось нам идти за языком. Ходили, ходили. Вышли к какому-то дому. Дым из трубы идет, значит, кто-то есть. Сделали засаду у туалета. Пошел в уборную финн. Прихватили его и ушли. Витька Мучников говорит: "У финна хорошие сапоги, а у меня оторвалась подошва. Давай, с него снимем". В лесу решили снять с него. Витька оба сапога снял. Финн один. У финских и немецких сапог маленький подъем, поэтому русскому надевать немецкий сапог тяжело. Пока Витька пытался один сапог надеть, финн этот прыгнул и побежал. Мы вдогонку постреляли, но он убежал. Как потом выяснилось, задели его. Вернулись в полк, доложили, что ничего не получилось, и все. Так этот финн, на четвертый или пятый день, вышел к нашим позициям, на запах кухни.

Некоторые разведчики говорят, что выжить не надеялись, как вы смотрели в будущее?
- У меня никогда не было такого настроя. Что такое не надеялись?! Ну не идите в этом месте, если чувствуете, что не получится. Пойдите в другом. Нужно искать, где можно пройти, оголенные фланги. Задача же не ставится взять пленного к 17.00. Задача то ставится, взять! Конечно, желательно, побыстрее, но это не значит, что ты ограничен временем. Поэтому такой безнадежности не было... Были срывы. Ленька ходил, докладывал, говорил: "Живые дороже".

Страх перед поиском был?
- Когда ты идешь в группе брать пленного, то хоть стакан водки выпей, зубы стучать будут от страха. А как на нейтралку лег - все прошло, никакого волнения, все абсолютно четко, ясно. Все слышишь, как веточка треснула, птица вспорхнула, снег с ветки упал.

Насколько жесткой была дисциплина во взводе?
- Дисциплина была на высоком уровне. У нас никто не пил, никаких нарушений не было.

Тренировались?
- Были занятия. Помню, в синявинских болотах отрабатывали захват языка. Внезапно выскочить, повалить. Других занятий не помню.

Какие-то трофеи были?
- Часы собирали. Бритва Золинген у меня была трофейная... бумажник из настоящей кожи. Да и все, пожалуй.

В поиск ходили с документами?
- Нет, мы ничего не брали. Все оставляли.

Мог разведчик отказаться от выхода на задание?
- Это исключается. Задание есть задание.... Ты можешь протянуть... но отказаться не можешь.

Какие взаимоотношения был с дивизионной разведкой?
- Хорошие взаимоотношения были. После удачных поисков и мы, и они иногда придерживали немцев. Держали их у себя, кормили. Если им ставили задачу взять языка, а у нас был "лишний" немец, то мы им отдавали. Так же и они нам. Это же жизнь... Если оборона жесткая, ты поди попробуй языка взять! Так что, выручали друг друга.

В биографии, которую я читал, написано, что орден славы третьей степени вы получили в боях за населенный пункт Пружилище: "проник во вражеских тыл, ликвидировал пулеметный расчет, захватил "языка" и доставил его в расположение части".
- Я не знаю, где это Пружилище... я где-то читал, что будто бы был на Белорусском фронте... Чушь. Был там такой эпизод... На участке одного батальона была лощина, а на высотке хутор, который немцы превратили в опорный пункт. Нас человек семь пошло в обход. По дороге встретили немецкий патруль, взяли его. Этот патруль нас сам вывел к хутору. Мы ворвались в дом. Помню на столе стояла бутылка шнапса, лежали галеты, и окорок в тесте... я всю жизнь до войны и во время войны мечтал об окороке, запеченном в тесте из ржаной муки... На печи лежал немец. Мы его тоже взяли в плен. Потом открыли огонь по немцам, дали ракету, и батальон побежал в атаку, захватил этот хутор. А мы на санях, которые там стояли, с пленными поехали к себе.

Какое было отношение к власовцам?
- Если к немцам после прочтения статей Эренбурга была ненависть, то к власовцам у меня не было определенного отношения. Я не верил в это все хозяйство. Почему? Потому что сам Власов был одаренный генерал. Не был бы он одаренным, его бы Жуков не притащил на Ленинградский фронт. Его же потом во всех газетах превратили в пьяницу, развратника. Я уже тогда в это не верил.

Как относились к женщинам на фронте?
- Я их не видел там. Они были все пристроены около командиров батальонов.

Как восполнялись потери в разведвзводе?
- У нас до Нарвы потерь практически не было. А в марте 1945 года я сам в госпиталь угодил. Там что получилось... Уперлись в курляндскую группировку. После мощной артподготовки, наши заняли то ли одну, то ли две траншеи и все - нет продвижения. Я шел на передовую по следу танка. Смотрю, заяц бежит. Достал "Парабеллум". Думаю, стрельнуть или нет?! Не стал стрелять. Тут немец стал из танка или из пушки стрелять по мне. Я полянку перебежал, а там землянка. Я в нее заскакиваю, а в ней немец! У меня пистолет в руке. Я ему: "Хенде хох!" Он руки и поднял. Хорошо, в запас, но немец нужен, потому что рано или поздно заставят за пленным идти. Тут и мои ребята из взвода подошли. Поговорили, решили, что я возвращаюсь в штаб, а они останутся наблюдать. Я немцу руки завязал, а чтобы не убежал, снял с него штаны. Вышли мы с ним на НП дивизии. Потом рассказывали: "Мы смотрим в стереотрубу, идут Яганов и немец без штанов!" Пришли на НП. Немец показывает на меня, что мол я изверг, заморозил его, и в это время прилетела мина. Я остался живой, немец, а человека четыре было раненых.

Немца я сдал. Дали мне задание понаблюдать за стыком батальонов. Только я пришел в окопы, как немец пошел в атаку. Немцы поднялись из своей траншеи и наши поднялись, чтобы удирать. Я думал по кому стрелять? По нашим или по немцам? Дал очередь над головами наших. Они залегли, тут я их поднял, и побежали мы вперед на немцев. Немцы давай драпать. На плечах у них ворвались в поселок Калей. За этот бой я был представлен к Ордену Славы I степени.

Проходит несколько дней и нас посылают брать немца. Мы отправились. Спустились в траншею. Нас было пятеро. Я направо несколько шагов за поворот сделал: "Хальт!" Я говорю: "Свои" - он мне автомат в грудь - "Пропуск?" Я правой рукой за ствол схватился, успел отвести его от груди, а левую занес, и в это мгновение он нажал на курок. Четыре пули в предплечье. Кто-то из парней, Мучников кажется, его по голове прикладом... А я как сжал автомат, так руку не могу разжать. Вернулись к своим. Рука у меня опухла, вся черная от пороховой гари. Мне налили одеколона что ли тройного... Он мутный, я пить не стал. Фельдшер Торопов мне налил спирта - я выпил. Рука ноет. Попросил особиста написать бумажку, что не самострел. Хотя как можно себе руку прострелить 4 раза не знаю... и поехал по госпиталям до самого Молотова. Когда приехал в Молотов, меня в ванну посадили, медсестры помыли спину потерли. Потом влили кровь. 400 кубиков. Потом еще. Доску привязали к руке, она у меня уже не ноет, все нормально, не гнется.

Пока был в госпитале, война закончилась. Я по - честному скажу, мне было очень даже жаль, что она закончилась. Я не понимал, что же мне делать дальше. Ведь уже сложился военный быт. Вот операция закончилась, остатки полка вывели. Штаб пишет похоронки, по 100 грамм пьют. В медсанбате отрезают ноги, руки, раненые кричат: "Помоги, сестренка". А солдаты что? Разожгли костры... Идет треп: "Смотри Лелька Бомба то к ротному в землянку ходила, того убило...Ты посмотри, уже к комбату ходит".

Бойцы сняли с себя гимнастерки, жгут вшей. Вшей было столько, сколько нужно... У немцев в землянках было все благородно устроено, стены обвешаны шерстяными или байковыми одеялами, пол деревянный, не как у русских в землянках. И в то же время огромное количество вшей! Мы от них их получали, вшивость получали оттуда. Вот такая самая нормальная жизнь...

Вернулся в Москву. Пошел заместителем директора обувной фабрики. Поступил на в заочный юридический институт. А потом работал в строительных организациях.

В 1945 году мне прислали приглашение из наградного отдела Московского Кремля в Президиум Верховного Совета. Я туда пришел. Мне сказали явиться, если не изменяет память в 10 утра 2-го сентября в Малый зал Президиума Верховного Совета. Вход со стороны ГУМа.

Я пришел пораньше, думаю, посмотрю зал. Мне говорят: "Вы слишком рано пришли". Я тогда пошел на угол ГУМа, там торговали вроссыпь папиросками. Купил две, положил в нагрудный карман. Время пришло. Получил пропуск в Кремль. Прошел через трех часовых, каждый из которых требовал пропуск и паспорт. При входе в Малый зал тоже стоит часовой. Прошел в гардеробную, там стоят вешалки, лежат щетки для чистки ботинок. Я был в гражданском. Отто Юльевич Шмидт там был, ему давали орден Ленина. Были генералы. Там адъютантов нет, они сами, нагнувшись, начищали сапоги бархоткой. Я думаю: "Давай, давай, работай". Пока ждали, выкурил эти две папироски. Потом какой-то дяденька заходит и приглашает в зал.

Сел я, впереди стоят столы на нем наложены коробки. Один читает: "В соответствии с Указом президиума Верховного Совета от такого то числа Иванову присвоено звание Героя Советского Союза". Он встает, идет. Вручал первый заместитель Калинина Гречуха, председатель президиума Верховного Совета Украинской ССР. Калинин уже не в состоянии это был делать. Дошла очередь до меня. В соответствии с приказом Верховного Совета от 26 июня 1945 года...

#16 dickblower

dickblower

Отправлено 28 January 2013 - 18:04

Иванов Мстислав Борисович

Я родился 1924 году в городе Костроме. В семье я был единственным ребенком. Мой отец, бывший подпоручик царской армии, преподавал физику в школе ФЗО. В 1930 году отцу дали пять лет. Три с половиной года просидел - отпустили. В лагере он стал заместителем начальника электростанции Кузнецкого бассейна. Как он потом говорил, мне там доверяли так, как на гражданке уже не доверят. В Кострому он уже не вернулся - мы переехали в Ката-курган. Оттуда мы с ним ушли на войну. Он погиб под Полтавой, при штурме села Жоржевка. По официальным данным пропал без вести. Но комсомольцы, когда хоронили убитых, нашли у него письмо и переслали матери.

Война началась, когда я окончил 9 классов. Все рванули в военкоматы, лишь бы взяли, ну я тоже. День рождения у меня 3-го января - я почти 1923 года. Но меня все равно не взяли. Только по окончании школы, 20 сентября, 1942 года меня мобилизовали. Отправили в Ташкентское пулеметно-минометное училище. Там за три месяца из нас должны были сделать лейтенантов. В училище мне присвоили звание сержант, и я стал командиром отделения. Мы уже сдавали экзамены, когда наш курс бросили под Сталинград. Причем отделение отправили, а меня, как отличника, оставили чтобы я досдал экзамены. Но я рвался ехать со всеми - оставляли не только отличников, но и блатных и мне не хотелось, чтобы обо мне думали как о дезертире. Я больше десяти раз ходил к начальнику училища, просил, чтобы меня отправили с ребятами. Он меня выгонял, говорил, что я больше принесу пользы на фронте, будучи лейтенантом. В какой-то момент он не выдержал, выругался и занес меня в список отбывающих на фронт.

Когда мы прибыли под Сталинград, потребность в таком количестве квалифицированных пулеметчиков и минометчиков отпала. Нас, и еще эшелон узбеков просто влили в 252-ю стрелковую дивизию, потрепанную в боях и разбросали нас кого куда. Я пошел в полковую разведку - там больше сам думаешь, чем кто-то за тебя. Со мной пошли и все ребята моего отделения.

Чему учили в Ташкентском пехотном училище?
Начальником училища был полковник Мешечкин, пришедший с фронта после ранения в живот. Занятия по 12 часов... Все на воздухе, не взирая на погоду! В Ташкенте тоже зима не сахар - и слякоть, и дождь, и снег. Топографию надо бы в классе преподавать, а мы на улице. Преподаватель стоит дрожит, мы все дрожим, он нам рассказывает всякие координаты. Я учился на командира взвода пулеметов "Максим". У пулемета 22 типа задержек. Самое трудное - снаряжать матерчатую ленту. Никаких машинок не было. Ограничителей нет - все на глазок. Чуть перекосил, его заело. Да еще он тяжеленный, гад. Маршброски... Я физически был крепкий. У нас от роты надо было отправить взвод на соревнования - с полной выкладкой 20 километров. Мы заняли первое место! Нас потом хорошо покормили. Все равно не хватало - такая страшная физическая нагрузка. Когда назначали отделение дежурным по кухне по очереди, подтаскивать, оттаскивать. Я съедал котелок супа и котелок каши зараз. Хлеб был. Что-то мясное было. Как-то раз нас послали разгружать эшелон со свиными тушами. У каждого был нож и каждый что-то отрезал от свиньи. Один раз послали в погреб, разгружать бочки с топленым салом. Мы голодные, жрать охота. В подвале была капуста и эти бочки. Расковыряли одну. Много ли сожрешь его без хлеба?! Давай с капустой его жрать! Все попали в госпиталь, кроме меня, желудок оказался крепче всех. Но сливочное масло до сих пор не могу есть. Настроение в училище было нормальное - быстрее на фронт!

Попали мы на Курскую дугу. В самую мешанину. За три дня боев в ротах из 100-120 человек осталось по 5-10 человек. В этой катавасии мое отделение получило первое задание - по возможности связаться с соседями и взять "языка". Надо сказать, что в отделении кроме курсантов был здоровый парень Федя, который недавно освободился после вооруженного ограбления ювелирного магазина. И один казак после госпиталя. Мы пришли в окопы. Пехота обрадовались: "О! Пополнение! восемь человек!" - "Нет, ребята, мы на задание. Надо взять "языка" - "Не возьмете. Там растянули колючую проволоку, оставили только коридоры, чтобы им можно было ходить в атаки. Подходы заминированы. Против каждого коридора по два пулеметчика. Кроме того, перед пулеметами в боевом охранении автоматчики. В общем, не пройдете".

Я подумал: "Всем идти - погибнем, а ничего не сделаем". Говорю: "Кто пойдет со мной?" - все подняли руки, даже, кто и не хотел. - "Федя, полезли с тобой. Пойдем прямо на пулеметчиков. С двумя справимся".

Август. Трава сухая. Немцы ракету пустят, и стреляют. Ракета потухнет - затишье и мы ползем. Автоматчиков в охранении мы проползли. До окопа оставалось метров двадцать. Только потухла ракета, я приподнялся на локтях, посмотреть - увидел, что за пулеметом действительно два человека. Еще подумал: "Как-нибудь с ними справимся". Может быть, трава хрустнула, или автоматчик наобум очередь дал. Только одна пуля попала в меня, вошла в правую лопатку из левой вышла, зацепив левое легкое. И так стало обидно - на первом задании, ни разу не выстрелил по врагу, а уже готов! Кровь хлынула изо рта и я потерял сознание. А потом чувствую, что сознание проясняется, но говорить не могу, изо рта кровь идет, руки не работают - простреляны лопатки. Я сам "язык" - приполз прямо к немцам, бери, не хочу. У меня и гранаты и пистолет, а застрелиться не могу. Потом чувствую меня кто-то сзади за ноги берет и тащит. Федя! Сам отползет, меня подтянет, отползет, подтянет. Так в какую-то воронку он меня спустил. Я хриплю. Говорит: "Славка, что с тобой?" - разорвал гимнастерку. Там дырки и кровь. - "У тебя пуля насквозь, ты умрешь". Я замотал головой - нет, не умру. Он меня перевязал. Говорит: "Поползу за ребятами, а то один я не вытащу тебя". Приползли ребята, положили меня на плащ-палатку. И побежали, потому что ползти - это длинная история, а ночь на исходе. Как только ракета потухнет, они встают во весь рост и бегом. Ракета щелк, они меня бросают... Я помню только первый бросок, после него я в сознание пришел уже в наших окопах. В общем, вытащили меня. Принесли положили с тяжелоранеными. На задание шли без документов, без знаков отличия... Ребята обещали отправить документы в санроту, а сами ушли докладывать, что не смогли выполнить задание, что я ранен. Тут прибегает какой-то лейтенант: "Срочно вывозите тяжелораненых, нас окружают немцы! Осталась одна дорога и та простреливается!" Положили меня и еще двух человек на двуколку без рессор с большими колесами. Ездовой старичок по этой простреливаемой дороге галопом как дал! Помню только первую кочку ... очухался уже в санроте. В санроту пришли ребята, принесли документы. Из санроты меня в госпиталь в Борисоглебск. Там пролежал недолго и меня перевели в команду выздоравливающих на станции Хреновая. У меня одышка, а меня уже выписали! Говорю: "Я еще и дышать толком не могу. Куда вы меня выписываете?!" - "Ничего, если второй раз ранят, придешь, долечишься. А если убьют - чего лечить?" - юморной врач попался.

Набрался нас таких выздоравливающих целый взвод, и привезли нас в запасной полк. Не полк, а лагерь какой-то. Территория огорожена колючей проволокой. Длинные столы под открытым небом для питания. Мисок нет, ложек нет. Приносят бачок первого на 20 человек и два бачка второго, каши. Должны съесть за определенное время. Потом команда: "Выходи строиться!" Приходят следующие. На помойке все собирают консервные банки, делают из них котелки. Кто прямо в пилотку наливает - жрать-то охота! Я познакомился с разведчиком Яшей, он тоже после ранения. Мы решили, что это не по нам. Сделали подкоп под проволокой и пошли по огородам. Где картошки накопаем, где свеклы. Варили в котелках, сделанных из больших консервных банок. Приезжают покупатели: "Летчики! Танкисты! Артиллеристы!" - Все шаг вперед, лишь бы вырваться оттуда, потом разберемся, что к чему. Нас с Яшей отобрали в пехоту и на форсирование Днепра... Меня, как обстрелянного, назначили помкомвзвода. Командир взвода, лейтенант, говорит: "Я тебя в рожу запомню, а ты запомню рожи всех командиров отделений, а они пускай своих тоже запомнят, иначе мы друг друга не найдем". Раздали винтовки, автомат у меня и у командира взвода. Все оружие заржавевшее. Его собрали с поля боя и нам дали. Мой автомат стрелял одиночными. У лейтенанта - короткими очередями. Один из старичков говорит: "Подойди, я не знаю, как из винтовки стрелять". - "Вот ты дожил до таких лет и не знаешь". Беру винтовку, дергаю затвор раз, раз - не открывается! Я попытался ногой - не получается... Вот с таким оружием мы форсировали Днепр.

Подошли к реке ночью. Тьма кромешная. Только ракеты немцы вешают. При их свете погрузились на понтон. Саперы ногами его оттолкнули: "Вперед пехота - на том берегу немцы". С юмором ребята.

Самолеты летают, ракеты вешают и бомбят Днепр. С берега обстреливают. Наш левый берег пологий, а правый берег крутой. Перед посадкой договорились с лейтенантом, чтобы ни одного выстрела с нашего понтона не было. Гребем тихо, пусть думают, что на понтоне все убиты, или он просто плывет без людей. По другим понтонам открывают огонь, а по нам никто не стреляет. Переправились без потерь. Высадились на песчаном берегу. Берег обрывистый. На верху немцы. Мы у них под ногами, можно бросать в нас камни, из рогатки стрелять. Начали окапываться, а там песок - лопату выбросишь, две насыпалось. Мы как курицы разгребли его чуть-чуть и зарывались. Нам сказали, что мы должны пойти в наступление и взять село, которое примерно в полукилометре. Говорим: "Давайте атаковать ночью. Если рассветет, они же нас расстреляют!" Приказ на наступление пришел когда рассвело... Командир взвода на одной стороне взвода, я на другой: "Справа, слева по одному короткими перебежками..".. Все лежат - никто не хочет умирать. Мы с командиром бегаем с одного фланга на другой. Пока одного поднимешь, он побежит, к другому бежишь - поднимешь. Немцы заметили, что кто-то бегает и когда я залег, открыли по мне огонь из малокалиберного миномета. Яшка лежал рядом со мной на правом фланге. Мина взорвалась за мной - мне в задницу попал осколок. Я говорю: "Яшка, я поймал осколок в задницу. Пока терпимо". Потом разорвалась вторая мина - и под коленку второй осколок попал. Я кричу: "Лейтенант, меня ранило не тяжело, осколки в ногах сидят". - "Сам выползешь?" - "Выползу". Сам думаю: "Опять меня первым ранило!" Пополз назад. Нашлась какая-то медсестра. Перевязала меня. Смотрю, идет Яшка, рука болтается. Ему осколком перебило нерв, кисть не работала. Говорит: "Ты только отполз, третья мина прямо на твое место угодила. Осколками ее меня и ранило". Подошли с ним к Днепру. Уже светло. Раненых сажали на лодки и отправляли на восточный берег. Немцы лупили по этим лодкам по чем зря. Мы посмотрели на это дело и поняли, что надо что-то придумать. Тут какой-то старичок с маленькой хреновенькой лодочкой. Мы говорим: "Дед, перевези нас на тот берег". Мы легли на дно лодки, и он нас благополучно перевез. Нас положили в санбат. Далеко не эвакуировали - легкие ранения. Подлечились. Направили по разным дивизиям. Я попал уже в 303-ю Краснознаменную Верхнеднепровскую дивизию. В штабе я сказал, что разведчик: "Потом разберемся, сейчас надо форсировать Днепр". Провоевал немного в пехоте и меня взяли в дивизионную разведку. Во взводе пешей разведки этой 303-й дивизии я провоевал до окончания войны. Командовал дивизией генерал-майор Федоровский Константин Степанович. Очень храбрый человек. Всегда ходил в бурке и папахе. Ему говорили: "Разве можно так ходить, наденьте полевую форму". - "Меня солдаты только так знают!" Погиб он 28 декабря 44. Мы попали в окружение из-за румынских соседей. Он пошел поднимать пехоту. Его, конечно, приметили и открыли из миномета. Осколок попал в живот. Мы, разведчики, вытащили его сквозь это кольцо. Оставили в госпитале, но во время операции он умер. После него дивизию принял Панов Иван Дмитриевич.

Сначала я был командиром отделения, потом помкомвзвода, командиром взвода, помощником командира разведроты. Одно время даже был командиром роты, когда того ранило. В подчинении у меня были старшие лейтенанты, капитаны. В разведке вообще чины не почитались - только опыт и знания. Бывало пришлют со школы молодого лейтенанта. Он теоретически все знает, а практически ничего не умеет. Вот такого назначают начальником поиска. Выползаем на нейтральную полосу, один из наших к нему подползет и говорит: "Знаешь, что лейтенант, сегодня на задании командовать будет вон тот сержант. Ты ползи где хочешь. Вернешься, доложишь командирам о выполнении задания, а мы умирать просто так не хотим". Тот, кто понимал - свой парень. А тех, кто начинал ерепениться, приносили мертвым. Законы были суровые.

По штату в дивизионной разведке положено иметь 120 человек пеших разведчиков и 40 человек в разведэскадроне. Но нас всегда не хватало. Пешие и конные смешались. Все пользовались ворованными конями. И мне выдали коня - сперли у казаков маленькую черную монгольскую лошадь. Они были выносливые, хорошо бегали. Я его звал Воронок. Он перепрыгивал через любое препятствие. Я его никогда не забуду. Он, смертельно раненый, вытащил меня из-под обстрела. Обстреляли нас на открытой местности - не спрятаться. Пулеметная очередь попала ему в бок. Он сам развернулся, забежал за стог сена и упал. Умер на моих глазах. Таких коней у меня больше не было...

В разведку брали только добровольно откуда угодно. Перед концом войны никто не шел в разведку. Катастрофически не хватало кадров. Брали из штрафных рот и батальонов. Штраф снимался, если идешь в разведку. И то шли только оторвы... Воевала в разведке молодежь. Мужики постарше или конюх, или ездовой, но тоже считался разведчик! У них желание выжить было больше. Основное задание у пеших разведчиков - это достать "языка" любой ценой, разведать оборону противника, его ближние тылы. Если связь прервана с соседями, значит, наладить связь с соседями. Очень часто нас использовали вместо пехоты. В тыл ходили в пределах двадцати километров. В зависимости от обстановки, задачи можно было задержаться за линией фронта на несколько дней. Глубже ходили фронтовые разведчики в немецкой форме в совершенстве знающие немецкий язык. Мы их только проводили через линию фронта, они шли дальше, а мы возвращались.

Как часто ходили в поиски?
- Положено после задания давать отдых. Но бывает и так, что нужен "язык", хоть убейся. Тогда ходили из ночи в ночь.

Как вы подбирали группу, которая пойдет на задание?
- Прежде всего брал только добровольцев. Если задание ответственное, то чаще всего его давал командир дивизии, если не очень важное - то его заместители. Мне все рассказывали. Приходишь, и объясняешь всем разведчикам, что от нас требуется. Решаешь сам, сколько нужно человек. Спрашиваешь, кто согласен идти на это задание. Потому что даже у храбрых, нормальный парней бывают моменты, когда появляется страх. У меня тоже были такие моменты - вот боюсь идти на это задание и все! Оно не особенно ответственное, но какой-то внутренний голос, какое-то чувство... говорит: "Нельзя!" Нельзя брать на задание такого человека, потому что у него могут нервы не выдержать. Поэтому спрашиваешь: "Ребята, кто пойдет?" Если он руку не поднял, то значит, сегодня не уверен в себе, его лучше не брать. Отбираешь сколько тебе нужно из тех, конечно, на кого больше надеешься. Я всегда так подбирал. Конечно, получалась группа, которая постоянно ходила на задание и были те, кто сидел в тылу. Это естественно - чаще берешь тех, на кого надеешься. Но молодых, не опытных, тоже с собой брали в группу обеспечения. Им говорили: "Наблюдай, учись".

Разделение на взводы не было? Была просто рота разведки?
- Было формальное деление на взводы, на отделения, но в поиск набиралась группа захвата и группа обеспечения. Если задание сложное, то могло быть две группы обеспечения. В группу захвата входило максимум пять человек, обычно три, иногда два, а то и один. Хотя это было строго запрещено. Задача у группы захвата - захватить пленного. При захвате если подкрался сзади обычно начинаешь душить на сгибе руки. Второй скручивает руки. Задача группы обеспечения - дать выйти группе захвата с пленным. Они вызывают огонь на себя, отвлекают внимание. Я обычно был в группе захвата.

Как группа захвата отходила с пленным?
- По обстановке, иногда ползком, иногда бегом.

Бывало, что немца тыкали ножом, чтобы шустрее полз?
- Никогда такой метод не применяли. По-хорошему. Просто на пальцах объясняли, что если сейчас с нами не пойдет, то будет застрелен, а в плену будет жить. После такого объяснения они чаще всего сами ползли. Даже рот им не затыкали. Если начинал сопротивляться, орать, то затыкали рот. Иногда приходилось морду набить, чтобы он очухался. Как-то мы сделали засаду в немецком ближнем тылу на тропинке, по которой ходили сменяться пулеметчики. Прихватили одного - трое не могли с ним справиться. Мы уже и ноги ему прострелили и руки - ничего не можем сделать, такой здоровый, гад. Кричит, чтобы по нему огонь открыли. Так его и не взяли - пристрелили и сами еле ноги унесли. А другой - руки поднял и все.

Рукопашному бою учили?
- Друг у друга учились. Специальных учителей не было. Я говорил, что нам из разведшкол присылали молодых командиров. Вот у них учились различным приемам. Они их хорошо знали, а в поиске пусть командует тот, кто знает все ходы и выходы. Тут вся надежда на опыт.

Один разведчик мне говорил, что даже летом носили ватники, потому что он может задержать мелкие осколки?
- У нас такого не было. Попробуй летом поползать да еще в ватнике?! Ты должен быть очень подвижен. Единственная тяжесть, которую можешь себе позволить - это патроны. Их берешь с собой побольше в карманы. Ни какого вещмешка, пайка и прочего. Одежда обычная без погон, без наград и знаков отличия. Под конец войны переоделись во все немецкое - сапоги, масхалаты... Только своя пилотка. Но как в тыл идем, одевали немецкую. К себе идет - надеваем свою.

У меня даже не было планшетки. Как-то вызывает командир дивизии:

- А где у тебя планшетка, ты же разведчик?!

- Она же мешает, зачем она мне?

- Где карты?

- За голенищем.

Карта всегда была с собой. Причем абсолютно чистая! На ней не было никаких отметок! Ни своих позиций, ни немецких. Если тебя возьмут в плен, немец не сможет понять - где наши позиции, и что ты успел разведать.

Чем были вооружены?
- Поначалу ППШ. Они очень неудобные. Это дурацкий диск... Когда рожки пошли, мы уже пользовались немецким автоматом. Патронов больше? Патроны можно в карманы натолкать. Гранаты брали свои - они лучше. Немецкую, с длинной ручкой кидать хорошо, но они долго не взрываются. Их можно ловить и кидать обратно. А нашу уже не поймаешь, особенно противотанковую ударного действия. Тяжелая... В блиндаж кинешь - он наверх поднимается. К тому же ППШ отказывал. Мы брали высотку под Кировоградом. Встретился с немцем - щелк, а затвор заело. Хорошо, сосед его пристрелил. Второй раз, в тылу немецкий обоз захватили. Я на коне, а немец в меня с винтовки целится. Я в него из автомата стреляю - щелк тоже, и нет ничего... Но у него нервы не выдержали, он бросил винтовку и поднял руки. Если бы чуть-чуть замешкался, он бы меня пристрелил. А я автомат бросил, и скорей за его винтовку схватился. Последнее время только немецкие автоматы были.

Кроме того я очень любил брать с собой немецкую винтовку, она очень точная, отличная. Автомат чего?!... На 50 метров убежал от тебя, ты в него уже не попадешь, а с винтовки - и на 500 метров не уйдет от меня. Встретились как-то в немецком тылу... А немец побежал, из автоматов стреляли, стреляли по нему - никто не может попасть, а я из винтовочки прицелился - раз и готово. А потом это трофейное оружие, заткнул за седло, взял его на задание, не нужно - выбросил. Пистолеты были у всех. Я всегда пользовался "Вальтером" - он хорошо лежит в ладошке. "Парабеллум" не любил. С фронта привез семизарядный Вальтер. У него однорядный магазин, рукоятка тоньше и он очень хорошо лежит в руке. Ножи у нас тоже были немецкие.

Орден Славы третьей степени я получил как раз высотку под Кировоградом. Она раз двадцать переходила из рук в руки. Два раза за одну ночь мы ее взяли и два раза сдали. Вот там единственный раз за всю войну я увидел медсестру, которая была непосредственно на передовой. В основном они блядовали с офицерами. Или находились в тылу, оказывая помощь, когда уже сам выползешь. А пишут: "Вынесла столько-то раненых". Как ты их вынесешь? Был у меня названный брат разведчик, его тяжело ранило. Это было на западном берегу Буга. Получилось так, что вдалеке наступала цепь. Командование послало нас на конях выяснить, может это наши наступают. Шел крупный снежок, за которым ничего не было видно. И мы с ним на конях поскакали. У меня еще был трофейный красивый конь. Но такой... когда нужно быстро, он шагом идет. Когда нужно шагом, он быстро идет....Это были немцы. Они не стреляли - чего им стрелять, если мы к ним сами скачем?! Так живьем можно взять. Когда мы поняли, что это немцы, развернулись и назад. Он-то хоть и опытный а напрямую поскакал, а я нет, я по косой, чтобы было угловое смещение и труднее было попасть. Ему пуля вошла в зад и не вышла, застряла где-то внутри. И он рухнул с коня. Я к нему подскакал. Брат говорит: "Славка, не бросай меня, и потерял сознание". Я его попытался тащить, но из сил выбился - тело без сознания тяжелое. Подняться в полный рост, на себя взвалить нельзя - сразу пристрелят. Я уже был готов его застрелить и себя застрелить. Хорошо, что три разведчика соседней дивизии отступали и заметили, что я с ним барахтаюсь. Они пришли, помогли мне. А немцы наступали прямо шеренгой в открытую, не стреляли, знали, что нас возьмут в плен, куда же мы денемся. А снарядов на плацдарме не было - разбомбили переправу. На ствол по два-три снаряд или мины оставалось. Тем не менее наши открыли огонь по немцам, дали нам выйти и вытащить раненого. Я к чему это говорю - хрен там вытащишь!

Когда мы заскочили на высотку, один немец бросил гранату через меня, она сзади взорвалась, и мне попал осколок в левую лопатку. Вот эта медсестра меня перевязывала. Положено, раз раненый, иди в госпиталь, но я не пошел, потому что мы эту высотку не до конца взяли. А кровь-то играет - столько сил потрачено и не взяли. И я остался в строю. Высотку взяли. Я ушел в госпиталь. А потом сдали, и эта девушка осталась с ранеными и попала в плен. Судьбу ее я не знаю. За этот бой мне дали Славу III степени.

У немцев какие-то сильные или слабые стороны были, которыми вы пользовались?
- Пунктуальность и четкость - это их характер. Иногда мы на это рассчитывали. Учитывали, что при определенных ситуациях они поступят именно так. Была у них некоторая шаблонность в действиях. Если самый завалящий ефрейтор остался в живых, то подразделение боеспособно. Его убили - это уже толпа, не вояки. А у нас убей всех командиров, обязательно кто-то берет ответственность на себя: "Слушай мою команду!" И все - командование уже есть.

Первый немец, которого вы увидели, запомнился? Какие чувства испытали?
- В живую увидел противника на первом задании, когда меня ранило. Враг, которого нужно взять в плен и как...

Что такое "хороший разведчик", "посредственный разведчик"?
- Хороший разведчик должен прежде всего обладать психологической устойчивостью. Главное, чтобы в очень сложные и ответственные моменты не бросился в панику. У меня такой ненормальный склад ума - чем опаснее, тем я спокойнее, тем лучше работают мозги. Чаще убивают неопытных, потому что они раньше бросаются в панику, их первыми замечают и убивают. И потом нужно привыкнуть к мысли, что в любой момент тебя могут убить. Свыкнуться с ней. Если ты думаешь, как бы выжить, ты уже ненадежен. Вот это и будет "посредственный разведчик". Он не трус, но на ответственное его не возьмешь.

Трофеи брали?
- Целые обозы захватывали в наступлении с продуктами, оружием. А в поиске не до этого было, лишь бы взять "языка". Тут не до трофеев. А в наступлении уже было можно.

Против вас были немцы, румыны и венгры. Как они вам как противник?
- Венгры и немцы настоящие вояки, с ними было трудно. А румыны... Против них проще было работать. Вот кого хорошо иметь врагами! Когда они враги, с ними можно сотрудничать. Стали вместе воевать. Если румынская дивизия соседняя - жди окружения. Как немец на них надавит, они драпают. Зимой 1944-го мы попали в окружении и потеряли комдива из-за них... Обувь у них кожаная на завязках, бегать хорошо. Винтовки такие длинные, еще петровских времен.

В Яссо-Кишиневской вырвались вперед, я ,командир взвода лейтенант Легидов и еще три разведчика. Румыны сдавались с оружием без боя. Что с ними делать? На 50 человек посылали сопровождающим одного разведчика, чтобы их не перестреляли по дороге. Двоих послал. Нас трое осталось. А тут еще до хрена взяли в плен. Впереди деревня, в которой засели немцы. Тогда командир взвода говорит, вернее показывает им на пальцах: "Если возьмете деревню, то вас в плен не берем, а отпускаем домой". Выстроили их в цепь, сами сзади как заградотряд. Взяли эту деревню втроем с помощью румын. Написали им петицию и послали без сопровождения.

Разжились трофеями - консервы, вино. Расположились на бруствере кюветика или окопа. Консервы жуем, вином запиваем. И наши "илы" летят. Вот, думаем, они сейчас им дадут! Они нас пролетели, потом развернулись - и как начали по нам... Мы только успели залезть в эту яму...Сплошное покрытие! Хорошо работали. Ну ничего, никого не ранило. Потом идем дальше, - кто-то бегает впереди. Вроде на немцев не похоже, не по-немецки бегают. Подходим ближе. Их там стало уже человек пятнадцать. Ближе, ближе - не похоже на немцев, не то поведение. Потом как начали материться - свои! Самый простой пароль русских - матюги. Спрашиваем: "Вы откуда? Там же немец должен быть!" В общем, кое-как сообразили, что это разведчики дивизии. Другого фронта. Мы первые замкнули кольцо! Мы пошли своим докладывать, они своим. Вечером эти разведчики, с которыми мы встретились, разыскали нас троих. Повезли нас к себе в гости на бронетранспортере. Как назад привезли, уже не помню...

Чем занимались в свободное время?
- Его не так много было. Днем в основном спали, а ночью работали. Я на пузе больше прополз километров, чем ногами прошел. Песни не пели.... анекдоты травили ... про жизнь перед войной немножко рассказывали. Жили сегодняшним днем, планы на будущее я не строил. Потому что был уверен, что рано или поздно меня убьют.

Домой я старался не писать, потому что были случаи, когда разведчик напишет письмо, а тут задание. Его убьют и не знаешь, посылать ли письмо родителям или нет. Пока оно дойдет, а его уже нет в живых... Поэтому я матери и не писал. Пусть привыкнет, что меня уже нет, лучше будет, когда я потом появлюсь. Хуже будет, если она будет думать, что я живой, а я уже мертвый. Она написала на имя командира роты Военкова письмо - что с моим сыном? Он не пишет, живой или нет? Она обмолвилась: "Трудно потерять мужа, да еще и сына"... Тогда я понял, что отец убит. Военков ей ответил, и заставил меня написать письмо.

Приходилось сталкиваться с немецкой разведкой?
- Вначале мы немецкую разведку очень боялись. Они работали лучше. У них было больше опыта, обстрелянные. А под конец мы даже хотели с ними встретиться на нейтральной, потому что мы опытнее стали. И потом, когда две разведки воюют на нейтральной, никто по тебе не стреляет. Кто выходил из схваток победителем? Ну если я остался живой, значит, мы! Тут конечно уже не до захвата, тут уже кто кого уничтожит. Если была возможность, иногда приволакивали немецких раненых.

Это было ранней весной в Венгрии. Еще были снежные куски, а так в основном все уже протаяло. С того задания мы пришли и долго не могли понять, как вернулись живые. Меня во главе группы из пяти человек послали в деревню разведать есть ли там немцы или нет. Точно такое же задание получила эсесовская разведка. Их было две группы по шесть человек. Они шли, страхуя друг друга с другого конца деревни. Работали точно, по-немецки. А мы наобум. Естественно мы об этом не знали. Подъехали к деревне, в домах начали опрашивать - есть немцы или нет. Нам говорят, что немцев нет. Мы пошли по улице на противоположную окраину. Слева деревня поднималась на холм, за ним был овраг, а в нем кустарник. Смотрим, что в нашу сторону по гребню холма идет группа. Сначала один шел. Потом два. Потом еще два. Мы вышли на противоположную окраину. Осмотрелись. Дорога уходила дальше по лощине между двух холмов на одном стояла эта деревня, а на другом рос виноградник. Там прямо в виноградниках были винные погребки. Возле такого погреба ходит человек в белом маскхалате с автоматом. Ясно - немец. Что делать? Решили пройти за теми кто шел по гребню холма, посмотреть кто это. Обогнули деревню. Оставили одного наблюдать за этим маячившим немцем, а сами вышли на тропинку и пошли в сторону, с которой приехали. На тропинке следы немецких сапог. Ну это ничего не значит - в них и наши, и венгры, и гражданские ходят. Через несколько шагов смотрю - отпечаток немецкого автомата на снегу. Немцы! Рассредоточились, пошли осторожно. Кто был впереди, я уже не помню... Он вдруг резко нагнулся, развернулся: "Прячьтесь! Немцы! Идут сюда, к нам. Впереди какой-то цивильный". Мы скатились в овраг, а там кустарники. Как только они поравнялись с нами, открыли по ним огонь. В общем, троих убили, а троих взяли живьем в плен. Этот парень, которого мы оставили к нам прибежал. Начали подниматься на тропинку. Вдруг с дальнего расстояния по нам открыли огонь. Оказывается, страхующая группа оставила для блезира одного разведчика у погреба. А пять человек пошли за нами вслед, но не успели подойти достаточно близко, когда мы напали на первую группу. Повезло! Поступи чуть-чуть по другому, не сработала бы интуиция, или сработала так. И все... Они бы нас зажали. Причем мы от пленных, двое из которых хорошо говорили по-русски, узнали, что они нас первыми заметили и устроили нам засаду. Такие опытные разведчики и так вот... Все складывалось так что мы должны были в плену оказаться. С этого задания вернулись обалдевшие, как так?! Бог помог.

Дело было в Словакии, на реке Грон. Зимой мы там стояли в обороне. Река не широкая, но с очень быстрым течением, поскольку стекает с гор. Мы ее Гроб прозвали - уж больно много разведчиков погибло. Незадолго до того у нас сменился командир роты. Дело было так. Разведчик, хороший парень, вернулся с задания. Выполнить его не получилось - это же не свинью украсть, а человека, который еще и вооружен до зубов. Командир на него: "Невыполнение задания карается смертью!" Вытащил пистолет и шлепнул его. А потом исчез, и присылают нам другого командира роты Военкова. Мы не можем понять, куда тот-то девался. Вскоре всех офицеров дивизии и разведроту вызвали в одно место. Мы на коней и туда. Выстроились полукругом. Смотрим, ведут нашего командира. Приговор... "По изменнику Родины - огонь!" Почему он этого парня застрелил? Может, тот что-то знал про него... Но это уже догадки. Так вот, оборона проходила по реке. Она замерзла с берегов, а посередине, где стремнина, она не замерзала. Чтобы переправляться на тот берег делали так. В первую ночь переправлялись с бечевкой, потом подтаскивали стальной трос и закрепляли его, но не натягивали. На следующую ночь, на лодке, по тросу перебирались на ту сторону. В середине декабря выпало мне плыть с бечевкой. В этом месте уже было несколько неудачных попыток переправить трос. Я начальнику разведки говорю: "Невозможно в этом месте трос переправить - сильное течение". - "Вы врете! Вы специально не переправляете трос, чтобы не идти на ту сторону!". Я пошел. Мне придали сапера. Разделся до гимнастерки. Сапоги, галифе, граната, нож и пистолет за пазухой. Обвязали веревкой и я пополз по наледи. Около воды она провалилась, и я поплыл на ту сторону. Подплыл, а выбраться не могу - лед ломается, меня потащило. Меня тащило вдоль кромки льда, пока веревка не кончилась и на натянулась. Потянуло меня к нашему берегу и под лед... Хорошо, что сапер подбежал, пробил ногами лед и я вынырнул. Кое-как вылез, мокрый, замерзший. Пришел в штаб. Начальник разведки: "Ты, бля, специально! Не выполнил задание!" Я начал возражать. Он за пистолет. Думаю: "Сдуру шлепнет меня как того парня". У меня пистолет за пазухой. Я его опередил и ухлопал. Пошел в деревню, где мы стояли. До нее километра три. Мне говорят: "Бери телогрейку. Тебе бежать надо". - я отмахнулся - "Не надо". Думаю: "Все равно мне кранты". Пришел в деревню весь обледеневший. Забрался на печку и уснул. Утром просыпаюсь, смотрю в избе два автоматчика. Не будят меня: "Чего вы?" - "Командир дивизии Федоровский вызывает". Ну понятно чего... Пришел. Командир на меня: "Ты чего же твою мать натворил?" - "А чего?! Вы тот случай помните? Он за пистолет схватился, и чего я буду ждать?" - Он промолчал. - "Иди. Скоро приедет военный трибунал будет тебя судить". Ну а чего там судить - расстреляют и все. В штрафную из разведки не посылали - мы сами со штрафных набирали. Сняли с меня ремень, посадили. Сижу. Жду. А тут языка вот так нужно, а взять не могут. Комдив вызывает: "Слушай, давай ты мне языка, а я тебе жизнь. Я тебя из-под стражи освобождаю, бери кого хочешь, сколько хочешь, наблюдай сколько надо, но языка возьми. Соседи взять не могут, мы не можем. Выручай". Я пришел к своим. Ребята: "Ты чего?" "Так и так. Кто со мной?" Многие конечно захотели, но я отобрал двух самых надежных ребят. Один пойдет со мной на захват, а один останется на лодке. У немцев оборона была построена так - там где трос можно переправить, там оборона такая, что не пролезешь, а там где пролезть можно - там стремнина. Я решил переправиться там где это возможно, потом по наледи под берегом проползти в то место ,где оборона слабее и проникнуть в тыл. Так же накануне трос переправили, а на вторую ночь пошли. Переправились, проползли по наледи, пробрались между ними и зашли в деревню. Пронаблюдали где у них штаб и решили ждать. Выходят офицер с портфелем и два автоматчика. Значит, важная персона. Тихо не возьмешь - автоматчиков два, и нас двое. Мы открыли огонь. Автоматчиков прикончили, и впопыхах ранили офицера в ногу. Офицер хороший попался.

Мы ему пистолет под нос: "Будешь молчать - будешь жить, а не будешь, мы тебя пристрелим, портфель заберем и уйдем". - "Гут, гут, гут". Ну, с этим сговоримся - молчать будет. Тут же тревога. Мы забежали во двор и спрятались в стог сена. Тут крики! Стрельба! Минометный огонь по нейтральной полосе, потом огонь переносят к нашей обороне и следом посылают свою разведку, чтобы нас подобрать тепленькими. Мы переждали. А потом когда всё прошло, я его на плечи и полз... Три километра! Кое-как подобрались к речке. На лодку положили, переправились. Сил уже никаких не было. Еле-еле добрались. Доложил Федоровскому:

- Задание выполнено.

- Ты убит на этом задании.

- Как убит?! Я же живой?!

- Доложу, что тебя убило. Отбрешусь, что заставил тебя срочно взять "языка", а ты иди в свою роту, отдыхай.

Ивановых много на белом свете. Он меня вычеркнул из списка. И тут же, как вновь прибывшего, зачислил. Орден Славы III степени он мне сумел восстановить, а Красную Звезду - нет. Вот за этого офицера меня наградили Орденом Славы II степени.

Немецкая разведка наших таскала?
- А как же! Был случай, на реке Грон. В немецкой разведке были и русские и немцы, которые в совершенстве говорили по-русски, также матерились. У русских самый лучший пароль - это мат. Тебе дают пароль, когда идешь на задание, а если задержался, пароль поменяли. Ты возвращаешься и начинают свои обстреливать. Единственное, что помогало - это мат. Как начнешь его крыть, так сразу огонь прекращается.

Только в одном месте река полностью была замерзшая. В других местах были стремнинки, которые не давали льду встать. Наши и немцы хорошо охраняли этот участок. Там не проберешься. Так вот, однажды ночью с той стороны прибегают к пулеметчикам трое в белых халатах, и на чистом русском языке говорят: "Наша разведка работает, и их сейчас отрезают. Срочно нужен пулемет на той стороне, чтобы обстрелять немцев и дать нашим выйти". Ну, ребята...господи... конечно, пулемет на себя и туда. И все. "Языки"сами  пришли...

Что немцы чаще применяли: разведку боем или поиски?
Разведка боем - это не разведка. Это просто задание вызвать огонь на себя. В такой разведке чаще использовали штрафников вместе с разведчиками. Мы очень часто с ними работали, прокладывали им путь. Помню, в ночь под новый 1945 год, мы обеспечивали им переправу через Грон. Там на соседей сильно давили танковые соединения, они могли не выдержать. Поступил приказ, сделать имитацию наступления, чтобы оттянуть танковые соединения. Нужно было ворваться в село, в котором мы тогда языка брали. Нам приказали, обеспечить штрафной роте проход, уничтожить пулеметные гнезда, а когда они возьмут деревню, отойти. Мы пролезли. Уничтожили пулеметчиков. Подошли тихо. Зашли в деревню. Там идет стрельба трассирующими - празднуют. Вот тут хорошо помогли противотанковые гранаты. Открываешь дверь, а они там празднуют. Бросаешь противотанковую гранату, а сам падаешь, и там уже никого нет. В нашей группе не было ни одного раненого! Штрафники немцев из деревни выбили. Рация с нами была. Ждем. Приказа на отход нет. Командир нашей роты Военков затянул с отдачей - хотел меня на этом задании уничтожить. Приказ передали, когда рассвело, и мы уже были на виду. При отходе у нас был один убитый и трое раненых. Из-за дурости начальства потеряли людей. Но так редко бывало. Потому я и полюбил разведку, что там сам думаешь, а не пьяный дядя за тебя.

Почему командир роты решил вас уничтожить?
Военкову было 35-40 лет. У него были свой портной, парикмахер, фаэтон, ездовой. Как барин жил. Начальство у него было куплено дорогими трофеями. На задания он не ходил. Как-то раз на этом Гроне раздухарился и решил пойти в поиск. Я с ребятами договорился: "Плывем на лодке. Я на середине лодку переворачиваю. Вы выплываете, а его топлю".
Он уже в лодку вступил, а потом передумал и на берег.... А схлестнулись мы с ним из-за медсестры Нины. Я однажды полез к ней. Она говорит: "Я еще девушка". Я знал, что меня все равно убьют и связывать свою судьбу с ней не собирался, но решил ее сохранить. Она приходила ко мне, мы спали вместе. Никто к ней не лез - с разведкой никто связываться не хотел. А командир роты положил на нее глаз. Вот он к ней все пытался пристроиться. Как я на задание, так он к ней, а она мне потом все рассказывает. Говорил, что все равно меня уничтожит. И не смотря на такое его отношение, однажды я его здорово выручил. Ему дали ответственное задание и приказали лично возглавить поиск. Он так и не пошел. Вместо него я пошел, а он сам доложил о выполнении. С тех пор начал звать меня - мой сынок.

Большие были потери в разведроте?
- На этом Гроне разведчиков потеряли много - тонули. Нам один раз дали задание переправить группу человек шесть фронтовых разведчиков на ту сторону. Пронаблюдали. Участок, на котором можно переправиться ограниченный. Все подготовили большую лодку, закрепили за корму трос, чтобы было ограничение. Четыре дивизионных разведчика в том числе и я сели на весла. Была ранняя весна. Шли куски льда со снегом. Нас начало сносить. Трос натянулся, лодка затормозила и волна перехлестнула через борт. Мы четверо выплыли. Мой друг Лешка Голощихин, хороший разведчик, но плавать не умел. Ему здорово помогло, что дерево подмыло,  оно упало в речку, и он уцепился за ветки. Я его потом вытащил из этих веток и помог выбраться на берег. А у фронтовых разведчиков утонуло трое. А за каждого погибшего разведчика отчитывались перед штабом армии...

У нас хороший парень был татарин. Переправлялись в лодке по тросу. Она перевернулась. Он выбрался на немецкий берег, а мы выплыли на наш. Он решил перебраться обратно пристегнувшись ремнем к тросу. Его течением завертело. То голова появится, то ноги. Он кричал: "Пристрелите меня!" На следующую ночь, когда поплыли на тот берег, то его тело не могли от троса отстегнуть, так его закрутило. Пришлось ремень отрезать...

Как относились к своим потерям?
- Как можно относиться?! Тем более, если ты с ним много провоевал, то это уже твой кровный друг, а его убивают на твоих глазах... каждый раз это тяжело переживалось, и с каждым разом становишься злее...

Был закон своих даже мертвых вытаскивать. Конечно, по возможности. Бывало так, что не могли этого сделать. На самом деле нет гарантии, что разведчик не убит, а тяжело ранен и просто без сознания. Попадет такой раненый к немцам, его выходят, и это "язык". А разведчик знает очень много. Он знает и правого и левого соседа, знает всю обстановку, какое вооружение в дивизии - как все равно штабной офицер. Самые ценные языки - это штабные офицеры и разведчики.

Были заведомо невыполнимые задания?
- Были, конечно. Очень часто возвращались ни с чем... Даже своих потерял, а ничего не сделал толком. Были такие задания, которые в сложившейся обстановке невозможно выполнить, но все равно заставляли идти, мы теряли людей.

Специально не пользовали три О: обнаружили, обстреляли, отошли?
- Не знаю... Был у нас в роте замполит. Конечно, на задания не ходил - занимался политическим воспитанием. Мы не можем взять "языка", не получается, и все! Он говорит: "Вы вылезаете на нейтральную и там спите, потом возвращаетесь и говорите - что нельзя взять". А все потому, что у меня были очень маленькие потери. Потому что прежде всего, надо думать и не кидаться в панику. Если нас обнаружили на нейтральной, то немцы начинают нас огнем отсекать от своих позиций, а потом переносят огонь ближе к нашим траншеям. Посылают свою разведку, чтобы подбирать выживших. Я выработал такую методику. Когда нас обнаруживают, я ползу не к своим, а к немецким окопам. Потом они огонь переносят и мы вместе с этим огнем отходим назад. Они посылают разведку, а мы уже ушли, и все целы и невредимы. И вот с нами направили этого замполита, чтобы он проверил, как мы работаем. Он полз сзади. Я сказал ребятам: "Специально обнаружьте себя, и применим наш метод". Когда открыли огонь по нейтральной полосе, мы-то уползли к их окопам, а он пополз к нашим. Как он оттуда выполз живой, не знаю. Выполз не раненый, ничего - повезло ему. Пришел в штаб и рассказал, что был последний, кое-как выполз, а разведчики все там остались, всех там перебило, ни один не вышел. Потом мы приходим, все целы!

Весной разведроте пришлось брать высоту где-то в Венгрии. Немец очень здорово ее держал. Гребень высоты шел по опушке леса, склон был покрыт прошлогодней травой. Три полка дивизии не могли взять эту высоту. Потери были большие. Новый командир дивизии полковник Панов, видно, разведку не любил. Приказал разведроте брать высоту. Нас к тому времени оставалось человек сорок действующих разведчиков ну и немного прихлебателей - повара, ездовые, ППЖ. Мы говорим: "Давайте ночью". - "Нет, днем! Я хочу видеть, как работает разведка, а то вы спите на нейтральной и ни хрена не делаете". Приказ - есть приказ. Идиот - что же с ним делать. Думаем, что же делать. Трава была высокая. Я предложил рассыпаться в цепь на расстоянии метров десять друг от друга и ползти со всеми предосторожностями, чтобы нас не заметили. Как только нас заметят и откроют огонь, мгновенно все встаем, сплошной автоматный огонь и броском в траншею. Может, кто-то прорвется. Иначе как возьмешь?!

Я уже говорил, что под конец войны в разведку из пехоты никто не шел. В пехоте ранят, а у нас все равно убьют. Набирали добровольно со штрафных рот. Молодежь шла и летчики, и танкисты. Один парень, летчик, из-за чего попал в штрафную? Возвращался на истребителе с задания. Чкалов под мостом пролетел? А он решил пролететь между столбами, под проводами. Не рассчитал и одной плоскостью зацепился за столб, разбил самолет. Его в штрафную. Моряк еще был... Кого только не было.

Один был уже три раза в штрафной. Мы с ним сдружились. Дал он мне листочек, на котором была написана молитва. Говорит: "На, перепиши и носи с собой, я три раза был в штрафной и остался живым". Я не успел его переписать, мы пошли. Он был рядом со мной, когда мы поднялись. Ему первая пуля в лоб. Я этот листочек сохранил и остался жив. Может, это совпадение, не знаю. Но вдруг это помогло... Так его и носил до конца... В общем, мы поднялись. Автоматный огонь, заскочили в траншею заняли небольшой кусочек и все-таки выбили немцев. Зам командира роты, старший лейтенант выглядывал из-за кустика. Я говорю: "Тут снайпера, не выглядывай". Он только выглянул. Ему шлеп пуля в лоб, и готов. Я принял команду на себя. Связисты протянули к нам связь. Доложил обстановку. Потеряли мы четыре человека убитыми и шесть ранеными. Нам сказали держаться до ночи. Ночью подойдет пехота. Только, говорят, уходите по одному. А то они за вами тоже убегут. Продержались, только я потерял пилотку, пока бегал. Мы ушли по одному. Нам приказ - идите, отдыхайте. Притащили бочку вина, расслабляемся. Довольные, что все-таки разведка взяла высоту. На следующее утро меня чуть свет будят: "Срочно к командиру дивизии!" Он матерится на чем свет стоит: "Пехота опять сдала высотку. Собирай разведчиков!" - Набрали двадцать действующих разведчиков. - "Надо брать опять высоту". - "Ночью?" - "Нет, днем! Можете задействовать любое усиление. Думайте сами, но высоту должны взять!" Раз их обманули, второй раз этот вариант не пройдет. Я решил сделать двухчасовую артподготовку с РСами по опушке леса. Чтобы дезориентировать пунктуальных немцев, начали артподготовку в 14.00, а закончили точно в 15.53. Немцы же привыкли, что подготовка длится ровное количество минут - 30, 40, час, а тут мы отступили от шаблона. Артподготовка очень действуют на психику. Когда она прекращается, нужно еще время, чтобы придти в себя, очухаться. Мы хотели это время использовать. Я сказал: "Рассредоточимся, будем ползти, пока наши осколки не будут долетать до нас и замрем. Как только артподготовка прекратится, мгновенно все встаем и бежим без единого выстрела". У всех часы. Сверились. Когда мы подбежали к немецким окопам они еще лежали на дне. Мы их просто расстреливали. У нас не было ни одного раненого! Правда, один из наших кинул гранату, она ударилась об дерево, отскочила и осколки своей же гранаты его зацепили... Немцы озверели. Мы выдержали больше 20 атак! Патроны давно закончились. Собирали оружие и патроны у немцев, и ими отбивались. Морячок и летчик с винтовками, автоматов нет, патронов нет. Один заряжает, а другой стреляет. Говорят: "Мы как при Петре Первом, при Полтавской битве". Связь протянули. Приказ: "После того как ночью придет пехота, проникнуть в немецкий тыл и наделать шуму. Там недалеко было село. Мы в него вошли, рассредоточились и открыли стрельбу. Гранаты кидали. Навели им панику, и они оттуда сорвались. За этот бой меня представили к Ордену Славы I степени. Комдив хотел мне дать героя, но ему сказали, что у меня уже две Славы есть.

Прошли Молдавию, Румынию, Венгрию, Австрию чуть-чуть зацепили, а закончили войну в Чехословакии. Война окончилась 9 мая, а 11 мая подо мной убило коня. После 9-го двигались колонной. Меня и Ваську Сгурина на конях на всякий случай послали вперед. Там была засада. То ли власовцев, то ли эсэсовцев. Дураки, нервы не выдержали. Подпустили бы нас поближе и расстреляли бы в упор, а они с дальнего расстояния открыли по нам огонь. Моего коня наповал. Он упал и мне сломал ступню. Я сумел отбежать с дороги в кювет. Залегли. Видим к нам по этой канаве ползут два цивильных парня. Мы стрелять не стали. Понятно, что это мирные жители. Я им показал, что у меня лапа сломана, кость за кость заскочила. Они побежали, приволокли носилки и вытащили меня. В полуподвальном помещении работает пожилой военврач в военной словацкой форме. Вокруг бегают медсестры. Наши то ходили в рейтузах, а эти в таких плавочках. Лежу на носилках - мне все видно, так приятно стало. Ваську поставил на выход. С меня пот градом. Он берет пальцы и ставит их на место. Я молчу, хотя боль страшная. Говорит медсестре: "Бинтуй! Потом гипс". - "Нет, гипс не надо". Чувствую он их не вытянул. Кричу: "Васька, иди сюда! Разматывай бинт". Сел на носилки, ногу вытянул, каждую косточку прощупал, поставил на место: "Теперь бинтуй туго. А теперь можно гипс". Врач только головой помотал. Через год уже сальто прыгал.

Тогда слышали про ленд-лиз? Чем пользовались?
- Как же! Американская тушенка - такой продукт! Запомнился еще немецкий хлеб в упаковке... Ну конечно, Студебеккеры и Виллисы. Наша автотехника была хреновой... Правда, под Уманью весной 1944 года, вся техника застряла - и наша и американская. Там вообще не было дорог. Обмундирование у пехоты еще зимнее, валенки, а жидкой грязи по пояс... Вся дорога была в немецкой технике. Артиллерию перевели на цоб-цобе - упряжки из быков. Вот эти пройдут по любой грязи!

Какое отношение было к женщинам на фронте?
- В основном это ППЖ. У них очень много было медалей "За боевые заслуги". Мы их называли "За половые потуги". К нам в разведку тоже присылали медсестер, чтобы они с нами ходили. Куда мы их возьмем?! Это же обуза! Их никто никогда не брал. Чаще всего становились ППЖ командира роты.

Самострелы были?
Были. Не в разведке конечно. Вот на Курской дуге, когда эшелон с узбеками пришел... Рассвело, один ногу поднимает, чтобы его ранило. А лейтенант, командир взвода, сзади лежал. Взял палку и по ноге его палкой, раз! Он: "Вай, вай, командир, моя ранило!" Тут многие даже расхохотались. Лейтенант достал пистолет и шлепнул его. Много было и показательных расстрелов перед строем.

Как мылись, стирались на фронте?
- Как придется. В наступлении месяцами не снимали сапоги, даже ноги начинали гнить. Вши вообще заедали. Особенно, когда еще по своей территории шли. Воротники невозможно было застегнуть - такое раздражение. Когда поспокойнее, в тылы отводили, там устраивали палаточные бани. В бочках прожаривали белье. Когда перешли границу, изобрели метод избавления от вшей. Заходишь в дом. Берешь свежее белье: простыни, наволочки, любое - заталкиваешь за пазуху. Все вши почему-то сразу лезут на свежее белье. До следующего пункта дошел, белье выбросил, следующее напихал за пазуху. Санбат был весь завшивлен. Там доктор, майор, еврей, говорит: "Напишу научный труд о всех разновидностях вшей, какие больше кусают, какие меньше кусают".

Как было с питанием?
- Мы в основном на самообеспечении. То свинью где-нибудь сопрем, то еще что-нибудь. У нас в разведке был свой повар, своя кухня была. Так что мы в отношении питания - ничего, жили, за счет трофеев. Водку давали. Перед заданием давали с собой спирт - мало ли, что там случится. Я никогда не брал - лишний груз, лучше взять патронов. Перед заданием никто не пил. Я почти не курил, но курить мог. Человек некурящий - это особая примета, если ты не курящий, то должен уметь курить, на всякий случай. Даже на спор выкуривал трофейную сигару не кашляя.

Какое отношение к немцам?
- Нормальные ребята. А вот эсэсовцы - настоящие фашисты, страшные. А так возьмешь в плен, он работяга был, его мобилизовали, а так нормальный человек. А если "язык" раненый, и свои тоже есть раненые, то его прямо оберегаешь, как красну девицу, лишь бы его живым приволочь. Свой-то ладно, сам доползет. Но на зло всегда отвечаешь злом. В Корсунь-Шевченковской операции заняли село. Бабы плачут. В чем дело? У всех грудных детей отобрали и побросали в колодец. Я сам вытаскивал трупики. Лошадей всех постреляли. Технику всю вывели из строя. Чуть позже мы корректировали огонь "Катюш". С дороги то не разбежишься - снег. Много там их положили, с удовольствием уничтожали. Когда я получил письмо от матери, что убили отца, то тоже страшная злость назрела. Стал зверем. Хотя человеческие поступки со звериными нельзя сравнивать, потому что они значительно хуже. Те убивают ради пищи, а тут - убийство ради убийства.

Как относились к тыловой братии?
- Конечно же, с пренебрежением. Со штабистами, которым мы сдавали "языков", в основном это младший офицерский состав, были в дружеских отношениях. Но был такой случай. Обычно "языка" в штаб дивизии сопровождают два разведчика. Они потом уже рассказывали: "Приводим в штаб немца. Какой-то молокосос выскакивает и начинает выкобениваться перед этим немцем. По щекам его лупит, проявляет свое "геройство". Мы посмотрели, посмотрели, и отметелили "героя" на глазах всего штаба. Он остался лежать, а немца другому сдали". Один  разговор со штабными мне  ребята пересказывали: "Видите, сколько у нас у всех орденов, а немцев мы видели только пленных, с живыми не встречались". - Ребята спрашивают - "Как же вам это удалось?" - "Очень просто. Ваши подвиги - наши фамилии".

Приходилось сталкиваться с особистами?
- Знали, что тихушников полно... Сидим как-то в своем ближнем тылу. Только вернулись с задания. Ночь. Развели костерик, болтаем, греемся. Смотрим, один солдат ходит чего-то вокруг. Но мы-то уже знали их повадки. И вот давай травить: "Надоела эта разведка! Завтра уйдем на задание и перейдем к немцам, там и кормят лучше, и жить дольше будем". Видим, он смотался - сейчас приведет офицера. Точно! Офицер пришел, посмотрел: "Ну вот, еще одного дурака обманули!"

Был у нас случай, который разбирали особисты. Командиром взвода у нас был Кузнецов Иван Иванович - отличный мужик. Стояли мы недалеко от передовой. Из соседней дивизии приехал к нему командир взвода разведки с двумя разведчиками. Он пошел в хату с Иваном Ивановичем, беседовали вдвоем. Разведчики остались снаружи. Вдруг из хаты этот командир взвода выскакивает, в руке автомат. Бежит. Мы смотрим - чего он бежит?! За ним с пистолетом выскакивает Иван Иванович: "Ах, ты предатель! Подлюка!" Тот оборачивается - и автоматную очередь ему под ноги. Пуля рикошетом попадает Ивану Ивановичу в голову. Я этого взводного догнал... сначала бил прикладом немецкого автомата, так, что он согнулся, потом дострелил его. А это почти на передовой, немцы нас видят, но не стреляют. Видать им интересно, как мы друг в друга стреляем. Два разведчика, что с ним были, забежали в огромную лужу и стоят. Мы им говорим: "Идите сюда. Мы вас не тронем". Они отказываются. Потом и их из автоматов постреляли... Уже были все обозленные, как же, такого парня, настоящего разведчика убили... Эти двое тоже ни за что погибли... Потом командование выясняло, в чем дело. Я все рассказал. И из их дивизии приезжали сказали: "Правильно сделали"... и все. Ивана Ивановича довезли до госпиталя, во время операции он умер.

Как складывались отношения с местным населением?
- Начнем с Молдавии. Там очень хорошо принимали. У девок плетеная бутыль под мышкой и кружка. Выходит и всех угощает. Румыны тоже хорошо встречали. Бросилась в глаза роскошь и нищета. С одной стороны прямо таки царские виллы. И тут же нищий железнодорожник на государственной службе, оборванный в лаптях, одна форменная фуражка на голове. Венгры все ровно, хорошо жили. Но к нам относились настороженно, но без агрессии. В Словакии нас встречали как родных. Там же мы работали с партизанами - ребята были отличные, надежные.

Случаи изнасилования были?
- Были, но не у нас. Я своим строго-настрого запретил. Если кто-то договорится - пожалуйста, но без насилия.

Для вас война - это самый значимый эпизод?
- Самый значимый, конечно. Такого морального удовлетворения от выполнения задания и возвращения живым на гражданке я не испытывал.

Связанные с этим убийства воспринималось как часть работы?
- Да. Уже привык к этому.

Первого убитого немца помните?
- Нет. В бою убиваешь, черт его знает, какой первый...

Некоторые люди не смогли закрепиться в разведке, потому что не могли работать ножом.
- Нет, у меня с этим проблем не было. Я знал, если не ты, то тебя. Это момент работы.

Есть такая поговорка: на фронте безбожников нет. Верили в бога?
- Суеверие или вера... молящихся не видел. Верил в сверхъестественное, не понятное человечеству, но не в таком виде, как преподносит религия.

В какое время года труднее всего воевать?
- В любое время года плохо. Очень плохо, когда луна. Мы эту предательницу Луну ненавидели. Особенно зимой на снегу видны тени. Никакой маскхалат тебя не скроет - ползешь, и видно как твоя тень ползет. Летом-то еще ничего... Зимой страшно ползти, наст хрустит, и тихо нельзя ползти и еще луна светит.

Какой для вас самый страшный эпизод?
- Все они... Конечно, была большая неуверенность в победе, когда брали днем высоту. Можно было рассчитывать только на хитрость. А так - верная смерть. Вот пехота отступает. Отправляют разведчиков остановить. Я обычно ложился за станковый пулемет. Я не представляю, как можно убежать, когда у тебя в руках такое оружие?! А вот психологически люди не выдерживают - убегают...

Посылки посылали?
- Ка-ки-е посылки?! У нас ничего и не было. Даже мысли не было, чтобы что-то послать.

Не было желания вернуться обратно на войну, когда вернулись к мирной жизни?
- Конечно, нет. Удовольствие не из приятных. С надежными ребятами, товарищами хотелось, конечно, и работать и жить. Такое братство было...

Продолжить служить не хотелось?
- Нет. Не люблю дуракам подчиняться. Жополизов терпеть не могу. Большинство быстро продвигающихся по службе - в первую очередь, жополизы. Это не моя стезя. Почему и в разведку пошел - тут сам за себя в основном отвечаешь... так иногда начальство вмешивается, посылая на невыполнимые задания. А пехота?! Вперед и все.

Под конец войны не захотелось выжить?
- Я уже говорил, и еще раз повторю - был уверен, что рано или поздно меня убьют. Просто старался продать свою жизнь, как можно дороже. Почему-то никогда не боялся смерти. Считал, это естественным. Сколько было моментов и потом, когда в геологии работал... философски к ней отношусь. Но конечно, хотелось бы приехать домой. У меня осталась одна мать. 11-го мая подо мной убило коня. Пять месяцев пролежал с ногой, в госпитале в Братиславе. Оттуда уже меня демобилизовали. Попал во вторую очередь демобилизации по количеству ранений. У кого больше трех ранений, того во вторую очередь. Вот по дороге домой, пока добирался, тут очень хотел выжить. Потому что у возвращавшихся была инерция убийства - за малейший поступок стреляли друг в друга. Большинство ехало с оружием. И у меня за голенищем в разобранном виде был Вальтер. В вагоне ко мне привязался один, и здорово меня оскорбил. В другой бы момент довел бы дело до конца, но здесь старался ни с кем не конфликтовать. Попутчики мои, с которыми уже не первый день ехали, и которые знали кто я и что я, вывели его в тамбур и бросили под поезд. 7 ноября приехал домой в Ката-курган.

Переход к мирной жизни давался очень трудно. Меня уголовники к себе звали, потому что я умел воровать и убивать. Как раз то, что надо. Но не пошел по скользкой дорожке. Что удержало? Не хотел своих убивать и грабить. Я привык к настоящему противнику, который может оказать сопротивление. И потом хотел учиться. В декабре поехал в Самарканд. С детства мое хобби - животные. До войны подал в Ленинградский охотоведческий институт. Мне пришел ответ, что по окончании войны примут без экзаменов. У меня осталась эта бумажка. Но после войны, на какие шиши я туда поеду? Приехал голый, без всяких трофеев - демобилизовался-то из госпиталя. Если бы из роты, то и одели бы нормально и трофеи были. Мы вырывались в Венгрии в города, где все ювелирные магазины были открыты, ничего не успели спрятать. У всех были полные карманы часов, браслетов. Правда трофейщиков, тех, кто набирал, убивало в первую очередь. Он думает об этих трофеях, значит, ему хочется выжить. Это губит. Я сдавал в обоз. Нинке я подарил бриллиантовый браслет с миниатюрными часиками. Она ко мне в госпиталь приезжала. Говорит: "Возьми с собой, тебе пригодится". - Я отказался - "Нет, это мой подарок".

Я поехал в Самарканд. Пошел в университет на биофак. Там не было ни одного парня, одни девки. Решил, что в таком коллективе не смогу ужиться. Пошел в Узбекский государственный университет на геологический факультет. Там был декан Крюков. Он говорит: "Зачем год терять?! Поступай в этом году". - "Я по-русски говорить уже разучился, кроме мата ничего не знаю". - "Ничего, сделаем тебе формально экзамены". Я рискнул. В декабре поступил в университет.

У меня была одна гимнастерка, одни штаны и трофейные сапоги, которые я постоянно ремонтировал. Я любил спорт еще со школы. В университете начал заниматься акробатикой. Нам выдавали форму. Мы ее продали на базаре. На вырученные деньги приобрел ботинки, штаны. Голодуха была страшная! Из госпиталя я приехал отожравшийся. За год учебы потерял 16 килограм.

Когда начали носить ордена?
- Сначала все носили, а потом перестали. Я приехал, у меня был Орден Отечественной войны. И две Славы, II и III степени. Вскоре получил I степень. А два Ордена Красной Звезды вручили на 20-летие Дня Победы. Ордена стал носить только на праздники, когда не стало Хрущева.

Война снилась?
- Конечно. Сейчас война уже не снится.




Количество пользователей, читающих эту тему: 0

0 пользователей, 0 гостей, 0 анонимных

Яндекс.Метрика
Copyright © 2014 Орден Чёрных Копателей