Sign in to follow this  
Followers 0
Сильвер

Белая Колпь

5 posts in this topic

автор: Корнич В.В. П Р Е Д И С Л О В И Е . Первое упоминание о Колпи относится к 1497 году, когда Волоцкий удел князя Федора Борисовича был округлен путем присоединения к нему выменянных тверских волостей Буйгорода и Колпи. По легенде, рассказанной мне сыном кучера князя Шаховского, Иванова Якова Михайловича, название деревни Белая Колпь пошло после приезда царя. Жители деревни, встречавшие царя, были одеты в белые колпаки. По документам из архивов князей Шаховских, царь Иван Грозный приезжал в Белую Колпь на охоту, где тяжело заболел. Думали, что он умрет. И тогда в Белую Колпь приезжала вся боярская дума, чтобы, в случае смерти царя, решить вопрос о передаче власти. Но царь выздоровел. В деревне имеются четыре кладбища. О существовании первых двух большинство проживающих в деревне жителей уже и не знают. В 1807 году в Белой Колпи построен первый кирпичный храм по личному проекту князя Михаила Шаховского. Потом храм достраивался. К 1821 году были пристроены трапезная и колокольня. При строительстве колокольни мой прапрадед Молоконов Алексей, мальчишкой, подносил в кошелке кирпичи. В те же годы или немного раньше в Белой Колпи были построены двухэтажный сыроваренный завод, крепостной театр и кирпичный дом с колоннами. Церковь была закрыта в 1941 году. Летом 1940 года на священника была наложена «трудовая повинность», как на «нетрудового элемента». Он все лето с одноручной пилкой ходил в лес пилил дрова. Ему необходимо было напилить, кажется, 10 кубометров дров. В январе 1941 года тяжело заболела и умерла наша бабушка Варвара. Священник ее причастил перед смертью, и после смерти отпел в церкви. После этого он закрыл церковь и уехал. В ночь перед тем, как умерла наша бабушка, у нас вечером в передней избе начал трещать потолок. Стоял ужасный треск, как будто стреляют из винтовок. Мы с дедом с фонарем лазили на чердак, но ничего подозрительного не заметили. За 30 лет, пока стоял дом, такого еще не было. Правда, мороз в это время на улице был минус сорок. 1. Б О Й З А Д Е Р Е В Н Ю . 30 сентября 1941 года немецкая группировка армий «Центр» начала операцию по захвату Москвы под кодовым названием «Тайфун». 10 октября 1-й стрелковый батальон Булатова 1077-го полка Шехтмана 316 стрелковой дивизии 16 армии занял оборону по реке Колпяне с центром в деревне Новинки Волоколамского района. Полк, наряду с оборудованием обороны, создавал отдельные очаги сопротивления в предполье. Их задачей была задержка противника до подхода к основной линии обороны полка. С этой целью к середине октября стрелковый взвод лейтенанта Бабкина, с приданной ему 45мм пушкой, был выдвинут в село Белая Колпь, и занял оборону за парком, вдоль дороги Шаховская - Ханево - Волоколамск. В западном углу парка в неглубоком окопчике была расположена пушка, которую при необходимости можно было выкатить для отражения атаки вдоль шоссе со стороны Шаховской и на перекресток дорог по центру парка, где сходились дороги, ведущие из Аксакова, Елинархово и Елизаветина. Окопы со стороны Шаховской располагались метрах в 10 от дороги, в районе скотного двора. Слева эти окопы от танков защищал ручей и, от ручья до дороги, дровяной склад, где лежало штабелями много толстых комлей от берез. Другая часть оборонявшихся размещалась в индивидуальных ячейках, отрытых в полный рост в небольшой насыпи у соединения дорог перед парком. Справой стороны от этого перекрестка в липняке, на углу канавы, опоясывающие бывшие огороды князя Шаховского, был установлен пулемет, который держал под обстрелом дорогу на деревню Аксаково. Немцы появились со стороны Аксакова. По отработанной тактике они взяли в д. Аксаково двух молодых ребят и заставили идти впереди себя. При первых выстрелах ребята побежали к своим. Один был убит, а другой успел перебежать. С его помощью нескольким красноармейцам с пулеметом удалось пробраться в тыл наступающим, и в результате атака была отбита. Бой за Белую Колпь продолжался не долго. Слышна была стрельба из винтовок и пулеметные очереди. Пройдя по окопам после вступления немцев в деревню, мы с ребятами обнаружили в окопах много стреляных гильз и несколько погнутых ударом о землю немецких автоматов. После этого боя немцы отступили, и атаки не возобновляли. Наши по приказу командования без боя покинули деревню. Через маленькую слободу на Львовскую дорогу упряжка лошадей тянула 45мм пушку с боеприпасами, на передке которой сидел молодой солдат и играл на гармошке. Население деревни провожало эту процессию со слезами на глазах. Это было 16 октября 1941года. О К К У П А Ц И Я После ухода наших войск, в деревне до 20 октября было безвластие, но порядок соблюдался строго и только 19 октября кто-то в промтоварном магазине ночью разбил витрину. В этот период из Шаховской к нам, вроде бы в гости, пришла одна знакомая девушка. Она сообщила, что Шаховскую заняли немцы, но никого не убивают, а если и берут что, то говорят до прихода обозов с припасами и фуражом. В этот же день она ушла назад. Что она сообщила нашим по секрету, не знаю, но кое-что спрятать после ее ухода мы еще успели. Их семья жила в маленькой комнате на первом этаже двухэтажного деревянного дома, стоящего у самой дороги, ведущей из Шаховской на Белую Колпь. Видимо эту девушку немцы послали в Белую Колпь в разведку, оставив заложниками мать и сестру. По деревне прошел слух, что райком партии местным коммунистам дал приказ сжечь деревню, чтоб не досталась немцам. Запомнилось, как на краю нашей слободы стоял Вещегуров Федор Гаврилович весь бледный и смотрел в последний раз на свой дом, свою деревню. Видимо, чтобы ее сжечь у него не поднялась рука, а может быть, и приказа никакого не было. Что с ним было дальше неизвестно, но с войны он не вернулся. По ночам жители по очереди дежурили, чтобы кто-нибудь не сжег. Была страшная неопределенность. Газет давно не было и радио не работало. Да когда и работало, из его передач трудно было понять истинную правду. Передавали туманно о трудном положении на фронте. Иногда описывали удачный бой, что даже где-то немцев отбросили на два километра и т. д. Еще в июле - августе вдоль всего берега реки Муравля, по деревне и перед ней были выкопаны противотанковые рвы. На восточном конце деревни через речку, между сараем и горой, саперами был построен большой красивый мост с деревянным настилом. Все недоумевали: куда и откуда можно проехать по этому мосту. Саперы говорили: «будет надо, то сарай снесем, гору прокопаем». Но перед приходом немцев обо всех этих сооружениях забыли и даже имевшиеся мосты через речку и Макурин ручей взорваны не были и хорошо послужили немцам для дальнейшего наступления на Волоколамск. Как-то поздним вечером 17-го или 18-го октября в деревню вступила конница, видимо выходившая из рейда по тылам немцев. В бурках, с шашками во всем блеске. Дед взял у них коней и начал поить и кормить. Женщины срочно стаскивали перины с постелей на пол, а конники как были в одежде и при оружии завалились на перины и мгновенно заснули. Через несколько часов прошла команда «выступать», и они также внезапно исчезли в темноте, как и появились. Люди, чувствуя приближения фронта, копали землянки, закапывали в землю одежду, хлеб. Наш дед нанял солдат и на огороде выкопал большой погреб со срубом внутри. Сверху положил толстые бревна и насыпал землю. В дальнем углу огорода зарыли муку и чемоданы с тряпками. В начале октября выпал снег и скрыл все следы. Но неожиданно к 19 октября снег растаял, и установилась теплая сухая погода и стала отчетливо видна свежевскопанная земля, за что мы потом поплатились всеми запасами муки. Немцы появились со стороны парка и школы. Сначала пробежал с горы цепью взвод автоматчиков, а за ним повалили толпой на велосипедах и пеше. Многие вели велосипеды в руках. Достигнув правого берега реки и не встретив сопротивления, немцы сначала принялись взламывать магазины, почту, сельсовет, чайную. Опомнившись от первого шока, начали помаленьку растаскивать магазины и местные жители. Взрослые в основном тащили соль, мыло, спички. Я в суматохе схватил с витрины два решета с цветными нитками, какую-то шапочку из искусственной цигейки и две вазы с наперстками, а потом весы из продмага. Дальше побежали грабить чайную, но немец повернулся и пригрозил пистолетом. Пришлось вернуться. На этом вступительная часть была закончена. Немцы подтянули обозы и начали грабить жилые дома. У нас сразу зарезали большую свинью, постреляли всех кур и начали громить пасеку. На нашем огороде у деда стояло 10 ульев и 20 колхозных стояло на соседнем огороде у Карповых. Немцы ломали изгородь, слегами и кольями валили ульи на бок, обливали пчел водой, а потом, воткнув кол в рамку с медом, бегали со смехом по огороду. Вскоре все изгороди и заборы вокруг наших домов оказались поломаны. Стояла хорошая теплая погода. Немцы в одних мундирах с засученными рукавами ощипывали кур, чистили картошку, галдели, играли на губных гармошках. Им было весело. По домам и кладовкам искали сахар, масло, яйца. До войны патефон был большой редкостью в деревне. Матери его купил муж сестры Ермаков Яков Иванович в Московском центральном военторге без очереди, как красный командир. Очередной немец, вбежав в переднюю избу, увидел на тумбочке перед божницей патефон. Он открыл полевую сумку и достал пачки наших денег (красными тридцатками) и предложил матери за патефон, она отказалась. Он предложил деду, тот гордо поднял голову и отвернулся. Тогда немец положил деньги обратно, взял патефон и убежал. Наш дом состоял из передней избы и кухни, разделенные коридором. Немцы сначала заняли всю избу и кухню. В дом нельзя было войти, пахло потом и какой то псиной. Мы ушли ночевать к брату деда Андрею, который жил на большой слободе в маленьком старом домике, и немцев у него не было. Дед думал, что это все будет длиться день - два, пройдет фронт и все успокоится. Но проходили дни, а немцев становилось все больше и больше, и нам пришлось возвращаться в свой дом. Нашу семью, состоящую из 10 человек (5 взрослых и 5 детей), выгнали на кухню, где кроме русской печки дед построил маленькую печурку с плитой и нары, на которых мы спали. С нами же жил и сосед, 57 летний кузнец Виноградов Сергей Михайлович, который панически боялся немцев. Его красивый двухэтажный дом с кузницей стоял через дорогу напротив нашего. Моя мама до войны была учительницей математики, но по совместительству вела немецкий язык, и поэтому, когда немцы особенно наглели, вступала с ними в переговоры. Ее хотя и не блестящее знание немецкого языка с убедительными жестами их немного сдерживало. Завязывался какой - то диалог. Немцы соглашались, что война плохо, что мы тоже люди. Сергея Михайловича мать выдавала за брата. Немцы, видя его растерянный и испуганный вид, жестом показывали, что он чокнутый и со смехом отставали. За братьев она иногда выдавала обедавших у нас бойцов окруженцев и других, кому помогала. Немцы иногда шутили, что, не слишком ли у тебя много братьев. Но настроение у них было хорошее. Они были уверены, что победоносная война идет к концу, ходили слухи, что иногда даже пленных отпускали. Нам объясняли, что фронт проходит по Москве реке у кремля, что Сталин удрал в Сибирь. К высказыванию матери об их захватнической войне и об их фюрере они, как правило, относились шутя, но и предупреждали жестом, что за такие разговоры могут и повесить. Один немец, например, на вопрос: « зачем вам эта война?» объяснил: «жили хорошо, захватили Францию - стали жить еще лучше, завоевали ряд стран - стали жить еще лучше, а завоюем Россию - будем все господами». Мать показала ему фигу и сказала: «вот вам, а не Россия». На этот раз разговор закончился снисходительным смехом. Но однажды, какой - то, видимо идейный фашист, не на шутку разозлился и чуть не забрал за такие разговоры в гестапо. Ели удалось от него отговориться. После этого случая мать стала себя вести более сдержано. Однажды зашел немец на кухню, где мы обедали, сидя за столом на лавках все 10 человек. Он брезгливо поморщился и сказал: «Хата яки собаки» (видимо по-украински). Действительно, после нескольких дней мародерства, жилье наше напоминало что - то подобное. Из Белой Колпи немцы пошли по Львовской дороге. На этот раз впереди себя пустили бывшего колхозного бригадира Соломкина Ивана Матвеевича, который в 1914 году был в плену и хорошо говорил по-немецки. Говорили, что немцы по дороге сняли несколько мин. Другая колонна немцев двинулась по прогону на село Александровское, но скоро возвратилась обратно, но почему-то впереди ехала повозка с развернутым красным знаменем, что меня удивило (видимо флаг был со свастикой, но я издалека не разглядел). В Александровском через небольшой ручей, называемый Галкой - речкой, с высокими крутыми берегами был перекинут довольно длинный мост, который наши, отступая, своевременно взорвали и, видимо, немцы в этом направлении с обозом не прошли. Об этом мосте: В конце лета 1941 года мы собирали грибы в лесу, где-то между Семеновским прудом и Галкой-речкой. Взрослые держались, чтобы не заблудиться, поближе к Шерстенской дороге, а меня, как всегда, занесло далеко в сторону. Не успел я дособрать кучку лисичек, как передо мной появился откуда-то молодой мужчина в темном костюме и спросил, как пройти к Александровскому мосту. Я знал, где село Александровское, но выражение «Александровский мост» у нас не было принято. Я сразу понял, что что-то тут не чисто и, показав в противоположную сторону, посоветовал обратиться еще к взрослым, которые перекликались рядом. Но мужчина как-то сразу подался в сторону и скрылся. Придя домой, мы сообщили в сельсовет, но там было уже не до этого. Даже последние охотничьи ружья в начале войны были по чьему-то приказу у населения конфискованы. Правда, мой дед вместо имевшейся у него хорошей двустволки, сдал прадедово шомпольное ружье, которое хранилось как реликвия, и вряд ли в этом веке из него стреляли. В конце октября - начале ноября через деревню на восток шли колонны черных тягачей, бронированных машин со скошенными гранеными кузовами, колонны пушек. Нередко пушку тянули около 10 лошадей. Вся немецкая армия была на колесах. Крытые фургоны, запряженные бельгийскими лошадьми-тяжеловозами огромного роста, мотоциклы, велосипеды. Пешим ходом не шел ни кто. Как только подморозило, саперная рота с кирками сровняла всю дорогу и сделала гладкой, как асфальт, а сбитые комки земли сбоку дороги уложила аккуратно штабелями. Я стоял около дома, на берегу небольшого пруда и смотрел, как на повороте на нашу слободу длинная упряжка лошадей никак не могла втащить тяжелую пушку на небольшой подъем. Одна лошадь надорвалась. Ее немец отпряг, отвел к пруду у нашего дома и, приставив пистолет к уху, застрелил. Так она и лежала там до весны. Весной ее немного прикопали землей. В кирпичном здании промтоварного магазина немцы поместили пленных. Содержались они в ужасных условиях. Наши женщины пытались им передавать еду, но немцы ругались, угрожая автоматами. Матери удалось передать им немного хлеба. Под конвоем нескольких солдат водили в колхозный погреб за мороженой картошкой, чем они и питались. Охрана была не очень строгой, но и бежать было некуда. Некоторые окруженцы отращивали бороду и устраивались в мужья к солдаткам, где переживали до прихода наших. Такой солдатик по имени Анатолий пристроился у нашей молодой соседке Мазуриной тети Насти. Ей, через неделю после прихода немцев, во время сильной бомбежки оторвало правую руку. Вернее ее ранило в кисть, а потом немцы в госпитале руку отняли, а долечивалась она дома. У нас в этот период в передней избе жили врачи из госпиталя, и матери несколько раз удалось уговорить их сделать ей перевязку. Вскоре рука зажила, и можно было «выходить замуж». Тем более что без руки ни дров напилить, ни по дому что-то сделать, а у нее старая бабушка и маленький сынишка. А налет на нашу деревню произошел, возможно, и не без нашей помощи. В период с 23 по 25 октября в колоннах немцев, двигающихся на Москву, произошел разрыв, и в деревне остались только расквартированные в ней части, да остановившиеся на отдых. Мы, 10-12 летние ребятишки, повылезали из своих нор, чтобы пообщаться (Вещегуров Толя, Курочкин Виталька, Елисеев Ванька, Ярославцев Колька). Рассказывали, что где-то около Львова наши заминировали мост, а когда немецкая колонна вступила на него, мост взорвали. Была ли это правда или плод фантазии - не знаю. Мы пошли посмотреть, что осталось на месте недавнего боя за нашу деревню. За парком в индивидуальных ячейках валялись целые кучи стреляных гильз, но были среди них и целые патроны. Видимо тем, кто вел бой, некогда было собирать выпавшие патроны. Набрав целые карманы гильз, мы уже собирались бежать домой обедать. Заряженные патроны в кармане я, на всякий случай, держал пулями наружу. Дело было еще новое, не освоенное. В это время со стороны Елизаветино появились самолеты. Они шли тройками на малой высоте, двухмоторные, двух килевые, с черными крестами. Мы повыскакивали из окопов, сориентированных на запад, и стали показывать друг другу и, видно, для наблюдателей сверху изобразили панику. Самолеты начали разворачиваться на деревню, и из них посыпалось много черных точек. Мы с криком «листовки бросают» бросились их собирать. На наше счастье эти «листовки» бросали уже метров 400 впереди нас. Добежав до парка, мы услышали первые взрывы, а потом все перед нами слилось в сплошной грохот и дым. Мы, как учили в школе, попадали на землю и поползли. Но потом поняли, что это ни к чему, бомбили деревню метрах в 500 от нас. Вскоре разрывы прекратились. Мы выбежали из парка. Перед школой, превращенной немцами в госпиталь, несколько солдат бегом расправляли большое полотно, на котором на желтом фоне был изображен большой черный крест (или свастика). Самолеты пошли на второй заход, но, увидев свой опознавательный знак, бомбить больше не стали. Как я потом посчитал, на деревню было сброшено свыше 60 бомб малого калибра, в основном по расположению немецких повозок и по мосту. Из местных жителей пострадала только тетя Настя. Когда я подходил к дому, она сидела на пне спиленной березы, и ей оказывали помощь. Боковой простенок их избы был выбит. Услышав взрывы, бабушка Катерина с внуком Юркой легли на пол, а тетя Настя за доли секунды успела выскочить на крыльцо, метрах в 5 от которого взорвалась бомба. Я бежал домой и не узнавал деревни. За продмагом, где стояло несколько немецких повозок, разорвалось сразу 3 бомбы и одна на насыпи дороги. Около воронки от бомбы, как-то скособочась, прыгала оглушенная курица. У дома Виноградовых и на дороге напротив нас было 7 довольно крупных воронок от бомб. В домах вылетели стекла. В нашем доме один большой осколок пробил переднюю стену, ударившись в матицу, валялся у порога входной двери. На большой слободе от зажигательной бомбы загорелся дом Якушевых. Прямым попаданием по центру разрушена передняя изба Гаранова Дмитрия Герасимовича, которую занимали немцы. Сами хозяева дома, находившиеся на кухне, отделенной 3-х метровым коридором, не пострадали, но разлитый по тарелкам обед засыпало мусором с потолка. Наше семейство во время бомбежки тоже сидело за столом, обедали. У порога на койнике (широкой деревянной лавке у стены, служившей чем-то вроде дивана) лежал 6-ти месячный Володя, сын тети Наташи. Когда раздались первые взрывы, стало темно, с потолка посыпалась труха. Все стали пытаться выскочить из-за стола. Дед сидел с краю. Зацепился ногой за что-то и с перепуга упал. Стали прыгать через него. Тетя Наташа схватила 5 летнюю дочку Галю и с ней пробежала через красный мост, бывший одним из основных объектов бомбежки, вдоль всей деревни на противоположный конец к дедову брату Андрею. Галя рассказывала, что когда они пробегали по мосту, от него летели щепки. Рядом с мостом разорвалось около 10 бомб, но мост остался почти цел. Выбежав из дома, мамина сестра, тетя Люба вспомнила о Володьке. Когда она вбежала в дом, он лежал на лавке и улыбался, ему эта суматоха, видно, понравилась. Тетя Люба стала молиться, приговаривая: «спаситель ты наш, наверное, ты отвел от нас смерть». После войны братец Вова получил от сестренки прозвище «спаситель». На другой день пожилой немецкий солдат рубил суки на березах, стоявших у нашего дома. Поняв в чем дело, дед Егор подошел к нему побеседовать. Немец объяснил, что по их обычаю кресты на могилах должны быть березовые и рассказывал что-то еще об обряде. По виду моего деда я понял, что беседа ему была по душе. На другой день у дороги возле церкви стояло уже 27 крестов. Напуганные бомбежкой, при каждом приближении звука самолета, все в панике бежали в укрытие, не отставали от нас и немцы. А самолеты появлялись довольно часто, сначала немецкие, а потом и наши. Иногда завязывались воздушные бои. А после начала нашего наступления под Москвой, у нас стали сбрасывать листовки «Вести с Советской Родины». На одной стороне листа сводка Сов информбюро, призывы прятать от фашистов продукты, организовывать партизанские отряды, на другой - новости тыла. При появлении наших самолетов мы радовались и не очень прятались, знали, что наши по мирным жителям стрелять не будут. Смотреть на низко летящие немецкие самолеты куда страшнее. В начале войны, если поймают на снежном поле, немецкие самолеты могли гоняться за одним русским солдатом. Такой случай произошел у нас на прогоне 13 января 1942 года. Мне особенно запомнилась летящая по самым крышам «рама», двух фюзеляжный Фоке - Вульф. В окно наклонившегося самолета отчетливо было видно лицо немецкого летчика - наблюдателя в шлеме. У меня от этого зрелища «сердце в пятки ушло». К концу ноября фронт от нас ушел далеко. Не стало слышно канонады. Прекратилось и движение войск. В добротном доме Иванова Якова Михайловича разместился штаб крупного подразделения (дивизии или армии) с генералами. В отличие от проходивших ранее войск, расположившиеся в деревне немцы были одеты не в ярко - зеленую форму, а в форму темно - серого мышиного цвета с красными птицами на петлицах. Для охраны штаба, напротив нас, за двором дома Виноградовых была установлена зенитка с двумя спаренными пушками. Очень часто, при появлении самолета, стрелок со страху начинал стрелять, а потом поднимал стволы пушек вверх, поэтому нередко первые снаряды шли вдоль нашего огорода или по крыше нашего соседа, Летарова деда Павла. От одной такой очереди мы еле успели увернуться и, как нам показалось, светящиеся точки прошли в нескольких метрах от нас. По мере того, как фронт отдалялся, самолеты стали появляться реже и в основном ночью. Все почему-то решили, что они летают на Ленинград. Однажды утром прошел слух, что немцы раздают еду. Мы вместе с сестренками Валей и Галей взяли обливное ведро и побежали на край нашей слободы, где недалеко от штаба стояла полевая кухня. Около нее выстроили в очередь несколько ребятишек. Повар накладывал еду, шутя замахивался черпаком на разбаловавшихся. Иногда к кухне без очереди подходили солдаты, и он им в котелок тоже клал немного еды. Сбоку бегал фотограф и фотографировал все это. Повар наложил нам почти целое ведро жидкой картошки с мясом (там мяса было больше, чем картошки). В этот день мы всей семьей вдоволь наелись, еда была очень вкусной. Фотографии для пропаганды были сделаны, и больше еду нам не раздавали. Вскоре выпал снег, усилились морозы. Всю муку немцы забрали, и с питанием стало хуже. Ели картошку и отваренных соленых поросят. Перед приходом немцев дед порезал 12 маленьких поросят, которых девать было некуда, т.к. рынки не работали. В горенке в бочках еще осталась пшеница и рожь, но из нее хлеб не испечешь и кашу не сваришь. На чердаке со времен революции валялась кофемолка из разграбленного имения князя Шаховского. Целый день мы мололи зерна на этой кофемолке, чтобы испечь немного хлеба пополам с картошкой. Но производительность ее была настолько низкой, что от этой идеи пришлось отказаться. Но потом выход был найден. К нам пришел 15 летний мальчишка Новожилов Володя. Он взял 2 толстых комля, набил в них чугунных осколков от разбитой сковородки, к нижнему чурбаку сделал железную обечайку и вбил штырь, а в верхнем прожег посередине дырку и одел на штырь - получилась отличная ручная мельница. На ней, не без труда, но за 1 - 2 часа можно было намолоть муки на хлеб и крупы на кашу. Эта мельница служила нам до конца 50-х годов, когда хлеб стал продаваться в магазине. В поисках съестного, я стал рыскать по бывшим колхозным сараям и амбарам. В одном сарае, раскулаченного при коллективизации Карпова Якова Павловича, где до войны хранилось колхозное зерно, немцы устроили конюшню. Они натаскали соломы и поставили лошадей, но лошади простояли не долго. Подняв у стенки солому, я обнаружил кучу льняных семян. Взрослые по достоинству оценили мою находку и набрали несколько мешков этого семя, которое стали добавлять в хлеб. Хлеб стал еще чернее и по виду напоминал пластилин, но зато льняное семя содержало много масла, и было питательным продуктом, а такой хлеб с молоком достаточно вкусным. Стояли сильные морозы. Движение войск почти прекратилось. В деревне установился оккупационный режим. Немцы назначили старосту. Грабить продовольствие стали ездить в соседние деревни, через которые фронт не проходил, и они не были еще разграблены. Обычно на телеге ехал староста с немцем или кто-то другой, кому они доверяли, а рядом десяток автоматчиков. Приехав в деревню, старосту заставляли отбирать зерно, скотину и прочие вещи, а немцы стояли и наблюдали. Естественно, что плачущие женщины бросались на старосту, а немцы были вроде не причем, просто наблюдатели, его охраняющие. Нашу переднюю избу заняли офицеры с денщиком. Около крыльца стояла мощная штабная машина, и около дома поставили часового, который через каждый час заводил и прогревал эту машину. На часовом было две шинели, а на кожаные сапоги одеты еще сапоги из войлока на 10 сантиметровой деревянной подошве. Выглядел он очень неуклюже. У нас на кухне, где мы жили, стояла маленькая печка с плитой, которая топилась почти целый день, т.к. кухня была холодной, и для постоянного проживания не приспособлена. Ежедневно вечером денщик Макс Винтер приходил на кухню жарить картошку для господ офицеров. Он до войны был рабочим-кузнецом. Ненавидел войну и фашизм. Он плевал в картошку и смеялся «официр». Иногда в темном чулане за русской печкой читал с электрическим фонариком какие-то письма и плакал. Мы его считали немецким коммунистом и относились к нему с сочувствием. Он рассказывал, что когда были в Польше, партизаны перебили его офицеров, а ему удалось выскочить в окно. Видимо считал, что и здесь, в случае чего, мы поможем спастись. Он, похоже, не очень верил в нашу лояльность к немцам. (В середине 1942 года, уехавшая от нас в Москву, тетя Наташа сообщила, что в московских газетах было написано, что немецкий солдат Макс Винтер перешел к русским и обратился через газету к соотечественникам с призывом сдаваться в плен. Может, это было просто совпадением. Я не знаю.) Однажды Макс набрал в кузнице у Виноградовых целый ящик слесарного инструмента и принес мне. При виде инструмента, у него в глазах была тоска по любимой довоенной работе. Где ему было знать, что вместе с нами на нарах прятался от немцев хозяин этого инструмента Виноградов Сергей Михайлович, такой же кузнец, как и он. Жизнь тянулась как сплошная черная ночь. Иногда приходил староста Иван Матвеевич, и как до войны в колхозе, гнал всех на работы, только на немцев, чистить дорогу от снега. Мать его выгнала и сказала, что фашистам дорогу чистить не пойдет. Он не обиделся, ему раньше в колхозе и не такое говорили. Тете Шуре чистить дорогу все-таки пришлось пойти, т.к. она была приезжая, а ее муж, коммунист, был на фронте. Качать права с немцами в этих условиях было опасно. Придя, домой вечером, она сообщила, что прибежал домой партизан Борис Мастеров, муж моей учительницы Гарановой Екатерины Михайловны. Он был небольшого роста, и его, как девочку-подростка, закутали в вязанку и послали немцам чистить дорогу. Говорили, что видно плохо пришлось партизанам, если разбежались по домам. В 1942 году, после освобождения, Борис был награжден орденом Боевого Красного Знамени. Как результат его успешной работы в тылу врага можно считать попытку нашего самолета разбомбить немецкий штаб. Часов в 12 дня, по речке на очень малой высоте вдоль нашей слободы, над самой зениткой, пролетел наш штурмовик «Ил-2». На мгновенье блеснул перед глазами красными звездами и сбросил 4 бомбы в крайнюю избу, где находился немецкий штаб. Одна бомба разорвалась у самого крыльца штаба, а остальные на 5 - 6 метров дальше. Зенитка, как обычно, успела дать очередь только по нашему огороду. Наш летчик видно знал не только расположение домов в деревне, но и план дома, в котором находился немецкий штаб. Вскоре Макс сообщил по секрету, что началось наступление наших войск под Москвой, а однажды зачем-то привел мать в штаб, и, как бы, нечаянно включил приемник на русском языке, где передавали сводку Сов информбюро. Она очень испугалась, но кое-что все-таки успела расслышать. Для нас это было большой радостью. Потом снова стала слышна канонада. По-новому выделялись раскаты наших «катюш», которых немцы боялись панически. Фронт быстро приближался, и немецкий штаб срочно начал готовиться к эвакуации. Макс взял у Виноградовых санки, наложил в них штабелями чемоданы господ офицеров и повез их на большую слободу, где у дома Антонова деда Гаврилы имущество грузилось на машину. Меня он попросил проводить и держать чемоданы, чтобы не упали. Обратно я забрал санки. Еще в начале декабря на улице, недалеко от нашего дома, я встретил своего товарища Вещегурова Анатолия. Он вел на веревке лошадь, очень красивую, молодую. Поймал он ее около деревни на поле с озимыми. Она пыталась добыть корм из-под снега. Толя поманил ее шапкой, будто в ней овес, и она побежала к нему. Он подарил эту лошадь мне. Лошадь была голодна и хотела пить. Я свел ее по тропинке на речку. На речке была прорубь, но толщина льда была сантиметров 70 и там, в глубине, журчала вода. Лошадь подошла к воде, встала на колени, ноги у нее разъезжались, а до воды достать не могла. Мне показалось, она плакала. Заплакал за компанию и я. Потом догадался отвести ее домой. Мой дед любил лошадей. Он напоил ее из ведра, накормил. Через несколько дней, когда лошадь отдохнула и отъелась, мы достали, упрятанные со времен коллективизации, выездные разукрашенные саночки, сбрую и поехали на дровяной склад за дровами. Но оказалось, что ходить в упряжке эта лошадь не умеет. Когда ее дергали за возни, она начинала танцевать. Это была умная кавалерийская лошадь, привыкшая только к парадам. На поездку около километра, до склада и обратно, мы затратили больше часа. У немцев служил поляк. Ходил он в русской шинели с белой повязкой. Выполнял всю грязную работу. Добывал фураж, отнимал скотину, заготавливал дрова для штаба и т.д. Его не любили как наши, так и немцы. Однажды, встретив у дома, мать выругала его за предательство. Он не обиделся и в оправдание ответил, что Польша под немцем, а русские отступили так быстро, что бежать к ним уже не было смысла. Если русские начнут брать верх, постарается перебежать к ним. А пока выхода нет. Мать пожаловалась, что все отняли, даже детей кормить нечем. Через несколько дней он заехал на лошади к нам во двор и украдкой от немцев сбросил два мешка крупы. Правда, через несколько дней, когда немцев погнали, он забрал нашу лошадь с санками и удрал с немцами. Фронт стремительно приближался. Над деревней все чаще стали появляться наши самолеты. От хваленой немецкой дисциплины не осталось и следа. Солдаты разбитых частей шли толпами обмороженные, злые на все, завшивленные и трусливые. Если входили в дом по одиночке, то даже спрашивали разрешение. Иногда вваливались всей толпой к нам на кухню, раздевались почти до гола и трясли вшей. На нас в этом случае смотрели как на скотину, не обращая ни какого внимания. Если их ругали, они вяло огрызались, отмахиваясь, как от мух. Иногда влетал унтер офицер, что-то орал, но солдаты большого испуга не выражали. Чувствовалось, что моральное состояние немецкой армии сильно пошатнулось. Приближался праздник Рождества Христова, пора колядовать. Однажды, когда к нам завалилась очередная партия отступающих, в комнату распахнулась дверь, и в клубах пара ввалился дед, с огромной черной бородой в сосульках, в полушубке и запричитал густым басом: «Рождество твое, христи Боже нас, во сия мира и свет разума...». Немцы, приняв его за партизана, испугались, повскакивали, стали хвататься за автоматы, а некоторые, как мне показалось, пытались поднять руки вверх. Матери срочно пришлось вмешаться и уладить конфликт. Она, как могла, объяснила им, что дед верующий, что у нас такой обычай славить Христа перед Рождеством, и за это надо деда накормить. После бегства офицеров у нас в передней избе расположился интендант с продовольственным складом. Это был уже не молодой набожный немец. Нам, ребятишкам, он разрешил поселиться рядом с ним в одной из комнат в передней избе. Сам он спал на железной кровати у порога. Вся изба была заставлена ящиками с консервами. В дедовой комнате стояли бутыли со шнапсом, в коридоре ящики с курами. Перед Рождеством он развесил над кроватью фотографии своих «фрау» и «киндер». Немецкие солдаты, расположившиеся в других, домах, наряжали елки. Иногда немец куда-то уходил по делам, а нам, ребятишкам, трудно было удержаться при виде такого изобилия продуктов, хотя и знали, что у немцев за воровство - расстрел. Трудно было не лизнуть из стоящей на столе открытой банки с медом или не стащить несколько конфет. Взрослые в коридоре утащили несколько куриц, а потом, приняв за керосин, отлили из бутыли бидончик шнапса. Но все обошлось благополучно. Фронт, приблизившись, остановился в 10 километрах от нас, в Яропольце на реке Лама. Немцы уверяли, что они дальше Ламы отступать не будут. Дед им объяснял, что Ламу курица летом может пешком перейти, какая уж это преграда. На нашем огороде у бани стояла немецкая дальнобойная пушка. Она била методически, в час по выстрелу, в сторону Яропольца. Наша изба, расшатанная от бомбежек, подпрыгивала при каждом выстреле и с потолка сыпалась труха. При наступлении на Москву, в течение нескольких недель через нашу деревню беспрерывно двигалась мощная техника: автомашины, бронетранспортеры, пушки, обозы. В обратном направлении отступали небольшие кучки солдат. Люди дивились, куда же делась вся эта мощная техника. О С В О Б О Ж Д Е Н И Е. 11 января 1942 года, во второй половине дня, последние немцы покинули деревню. Наступила тишина. Можно было ходить по всему дому. В передней избе на полу осталась от немцев солома. Мы отдыхали. Ждали наших. Вечером в сумерках вышли во двор. Стояла тихая морозная погода. Откуда-то с востока слышна была песня: «Волга, Волга мать родная, Волга русская река, не видала ль ты подарка от донского казака...». Песня то затихала, то, вроде, опять была слышна. Откуда она могла быть, трудно установить. До ближайшей деревни через лес не менее 3-х километров. Все плакали от радости и не могли понять, то ли это галлюцинация, толи на самом деле поют наши. Немцам было уже не до песен. Дед решил, что завтра утром из передней избы выбросим солому, наведем порядок и будем встречать наших. Утром 12 января, как только рассвело, на востоке появились столбы дыма. Было ясно, что горели деревни Коротнево и Беркуново. Вскоре на противоположном берегу реки со стороны Беркуново появился обоз с пушками. Он двигался по большой слободе мимо церкви и поворачивал вправо в сторону Аксакова. Вскоре от обоза отделилось несколько телег с солдатами, и начали поджигать нашу деревню. Дома горели тихо, как свечи, без ветра. Мы бегали и не знали, что делать, вещи почему-то не выносили. Вскоре загорелся и наш дом. Я стоял на огороде в оцепенении и смотрел, как над кухней, из-под железной крыши, вырываются языки пламени. Мне не верилось, что скоро ничего не будет, что я больше не увижу своего дома. Мне казалось, что я в какой-то дурной сказке. Двор еще не горел. Он был в 2-х метрах от дома. Моя няня тетя Люба вытащила и бросила в снег свою швейную ножную машинку, потом попросила деда открыть двор и помочь вывести корову. Там же, во дворе стояли кровати, диван. В хлеву два небольших поросенка. Все это спасать, почему-то, никто не думал. Все побежали прятаться по огороду или в бомбоубежище. Сосед попросил меня, чтоб я перебежал через дорогу к их дому и выпустил корову из двора горящего дома. Но по деревне еще бегали немцы, и я побоялся. Часам к 11 немцы ушли, взорвав мост через речку. Деревня догорала. Мы с матерью, тетя Шура с двумя сестренками Валей и Галей, и с коровой почему-то оказались на огороде около бывшего нашего сарая. В это время метрах в 50 от нас на дороге, ведущей в сторону прогона на Александровское, появилась немецкая разведка из семи солдат во главе с унтер-офицером. Унтер махнул в нашу сторону автоматом и приказал нам идти вперед них. Мы с перепугу оцепенели. Тетя Шура шепотом скомандовала всем «ложись», и мы все поползли в сарай. Туда же завели и корову. Мы ждали автоматной очереди, но выстрелов не последовало. Немцы бегом бежали назад. От Львова по полю им наперерез на лыжах двигалась наша разведка. Тягач, ждавший немцев у взорванного моста, при появлении наших поспешил удрать. Подбежавшей команде отступающей немецкой разведки пришлось спрятаться в проеме взорванного моста. Наши, появившись в деревне, попали в объятия местных жителей. Их целовали, благодарили, рассказывали о своих переживаниях. Все как-то забыли о догоравших домах и о немцах. Главное это свобода. Кто-то случайно увидел, что по противоположному берегу реки, метрах в 300 от нас пробирается по снегу цепочка немцев, пытаясь удрать. Снег был не очень глубокий, сантиметров 25-30, но и по нему не разбежишься. Вскоре нашлись добровольцы-преследователи. С Софейки, где-то раздобыв ружье, первым двинулся Новожилов Василий. Ему было под 70 лет. В первую мировую был солдатом, а потом в плену. С ним побежало несколько солдат. Немцев догнали на территории скотного двора, где было много различных построек. Одного немца застрелили перед сараем, остальные успели вбежать в сарай. Дед Василий подбежал к сараю, поднял винтовку и выстрелил. В это время из сарая ему под ноги бросили противопехотную гранату «лимонку». Одет он был в полушубок, ватные штаны и валенки, поэтому «лимонка» ему большого вреда не принесла, отделался небольшими царапинами. Вскоре 5 немцев вынуждены были сдаться. Еще один лежал с замотанной головой убитый. Вся стена сарая была в крови. Люди стали приходить в себя. Дом догорел, но между завалившейся железной крышей и землей, огороженной фундаментом, было еще тепло. Из сгоревшего чана под кухней кучей лежала капуста, очень вкусная. Мать, попробовав, сказала смеясь: «Дом, шут с ним, капусту жалко ». Быстро выкопали, закопанные под домом, сундуки с пшеницей и с одеждой. Зерно сдохлось, но было съедобно. С самой земли, под пеплом, стали быстро выбирать и прятать в бомбоубежище не сгоревшую и еще не замерзшую картошку. В это время, на очень малой высоте, неожиданно пролетел немецкий самолет. На подлете перед деревней он сбросил 3 крупнокалиберные бомбы по колхозному шатру, одна из которых (размером с бочку) не взорвалась и валялась на поле до лета 1947 года. Над нашим пепелищем самолет дал очередь из крупнокалиберного пулемета по колонне солдат. Видно было, как светящиеся точки летели от самолета до земли. Кто-то был ранен, им товарищи стали оказывать помощь. Чтобы накормить корову, деду пришлось идти на поле к Елизаветино. Он взял веревку и сделанный из березового сука крючок для выдергивания сена из скирды. С ним пошло еще несколько человек. Но не успели они пройти и пол дороги, как попали под минометный огонь. Видимо расположенные где-то на возвышенности наши минометчики приняли их за немцев. Дед прибежал обратно с трясущейся со страха бородой и без сена. За сеном пришлось идти на скотный двор, мимо убитых немцев. В сарае, где захватили пленных, лежала большая куча мороженой картошки, которую местные жители и солдаты стали ходить набирать для еды. Ее добавляли и в хлеб. Привыкнув, на валявшегося раздетого до гола немца уже перестали обращать внимание. А иногда и садились на него, как на бревно, перекурить. До того была к ним ненависть за уничтоженную деревню, что и за человека убитого не считали. Мы сначала заняли стоящую недалеко от нашего огорода колхозную контору. В ней были целы стекла и печка с плитой. Вдоль стены немцами были поставлены нары. Посредине стояла рождественская елка, наряженная луковицами и еще чем-то. Натопили печку, наварили картошки, впервые за день поели. Дед Егор в брошенной немецкой машине нашел немного бензина и из гильзы и консервной банки сделал коптилку, что-то вроде лампады. Найденное на месте сгоревшего двора мясо от сгоревших поросят, от дыма было горьким и в еду не годилось. Из выкопанного сундука разложили на нарах для просушки довоенные туфли на каблуках, пальто, платья модные. Стало уютно, как до войны, запахло духами. Но через некоторое время температура в домике стала быстро понижаться, и все поняли, что жить здесь с детьми нельзя. Ночевать пошли на Софейку, стоявшую в стороне маленькую слободку, где сохранилось 5 домов. У Козловых была большая изба с голландкой и кирпичная кухня с русской печкой. Большую избу заняли солдаты и девушки из медсанбата, а местные жители набились на кухне. Мы с сестренками на ночлег расположились под кухонным столом. Хоть и тесновато, но зато ночью на тебя никто по ошибке не наступит. Солдаты для ребятишек дали котелок супа. Я стал «обезьянничать» и нечаянно пролил. Второй раз нам налили совсем мало, и спать легли полуголодными. Так закончился самый насыщенный событиями день в моей жизни. Однажды по противоположной слободе, мимо школы, прошли два наших танка, но так быстро, что мы их и рассмотреть не успели. Как оказалось потом, улица, где прошли танки, была вся заминирована противотанковыми минами, но по чистой случайности дорога в том году почему-то была проложена не как обычно, а метров на 5 ближе к домам. Что еще запомнилось, это резкий контраст между наступающей и отступающей армиями. У немцев была мощная техника. Даже машины гудели мощно, как-то по особенному, не как наши. Лошади, тащившие крытые арбы, были огромного роста. Их железная дисциплина и порядок, основанные на жестокости, развалились при первых неудачах. Они растерялись, хотя и чувствовался приобретенный опыт войны, но одеты немецкие солдаты по нашей зиме были плохо. Наступавшие были в белых полушубках и валенках, с автоматами ППШ или винтовками. В основном шли пешим строем и на лыжах. Несколько пар низкорослых сибирских лошадок тянули сани, на которых торчало стволами вверх по несколько пулеметов типа «Максим» со щитком, с которыми воевали еще в Гражданскую войну. Сила нашей армии была в людях. Это в основном сибиряки, дисциплинированные, закаленные, готовые на любые жертвы во имя Победы. Они даже при 25 градусных морозах ночевали в холодных сараях у костров. По разговору и поведению было ясно, что многие из них небыли солдатами. Они были учителями, рабочими, колхозниками. И ненависть к фашистам у них только зарождалась при виде поруганных и сожженных деревень. Например, медсестра из медсанбата рассказывала, что она работала до последнего момента на фабрике, где делали булавки, показывала, как их делают, и подарила матери две булавки. Молодой лейтенант, бывший учитель, оставил бочку из-под солидола и сказал, что в хозяйстве пригодится. Не смотря на то, что в деревне было сожжено 90% жилых домов, она не выглядела обреченной. Люди верили, что после окончания войны все быстро восстановится. Кроме сгоревших жилых домов почти у каждой семьи сохранились, хоть и отобранные в колхоз, но в какой-то степени свои сарай, амбар, рига, баня и прочие постройки. А их было не менее сотни. Из-за отсутствия скота пустовали большие скотные дворы, колхозные шатры, школа, чайная, сельсовет, пекарня, молочный завод, магазины. В деревне было много молодых женщин, еще крепких стариков и детей-подростков. В скирдах лежал не обмолоченный довоенный хлеб, много было сена, мороженой картошки, а по всей деревне лежали убитые и сразу замерзшие лошади, мясо которых использовалось в пищу. В первый же день после освобождения жизнь в деревне забила ключом. Было очень холодно, и каждый копался у выбранной норки. Кто-то нашел заброшенное жилье, кто-то вставил окна и начал утеплять соломой амбар, ригу или баню. Клали маленькие печки, засыпали все снегом, и сразу становилось тепло, уютно. Вид этих жилищ у меня до сих пор ассоциируется с землянкой со своим запахом и колоритом жизни. Вскоре освоились и стали ходить приглашать друг друга в гости. Сообщали, кто, где живет, иногда вместе с курицей, козой или поросенком, в зависимости от того, кому, что удалось сохранить. Вскоре освоились и стали ходить приглашать друг друга в гости. Сообщали, кто, где живет, иногда вместе с курицей, козой или поросенком, в зависимости от того, кому, что удалось сохранить. Мы нашли дом маминого двоюродного брата Леонова Василия Андреевича, в котором перед войной жил колхозный ветеринар. В доме сохранилась русская печка. Правда стекла в трех окнах почти все были выбиты. Дверь еле открывалась, т.к. от двери и до двора весь коридор был залит замерзшими помоями, очистками от картошки и прочим замерзшим мусором. Крыша у двора почему-то на половину была раскрыта, вся светилась. Около дома стояла наполовину засыпанная снегом телега, во дворе залитый помоями мотоцикл с коляской, велосипед со спущенными камерами и какие-то другие вещи. Дед Егор забил фанерой и досками кухонное окно, а два других, как смог, застеклил осколками стекол и замазал глиной. Посреди комнаты поставил маленькую печку с плитой и железными трубами соединил с русской печкой. Как только печку затапливали, трубы быстро разогревались, и в комнате сразу становилось тепло. Немного поотбивали лед и помои у двери, и дом стал пригодным для жилья. Печку топили утром, чтобы можно было вылезти из-под одеяла, и вечером, чтобы в тепле поужинать и лечь спать. Спасала русская печка, которая не остывала до утра, и на ней всегда можно было лечь и отогреться. В соседнем доме, состоящем из двух комнат и горенки, разместились сразу три семьи: Волковы, Евдокимовы и Елисеевы с кучей детей. Там было еще хуже. Вскоре начала работать местная власть. Ею давались официальные разрешения на проживание в занятых домах, восстанавливались колхозы. Принимались меры к организации обмолота снопов с зерном, которые еще с лета лежали в скирдах. На третий день после освобождения мы узнали, что соседние деревни, кроме Беркуново и Коротнево не сгорели. В Аксаково, в трех километрах от нас, жила дедова сестра Крючкова Аграфена Леоновна с мужем Петром. Мы с матерью после обеда пошли к ней в гости, чтобы помыться. Немцы отступали из Белой Колпи на Аксаково преследуемые нашей разведкой, поэтому жечь деревню им было уже сложнее. Правда, пару домов они все-таки успели сжечь. Дорога на Аксаково была хорошо накатана отступившим немецким обозом. Метров за пятьсот перед деревней, справа от дороги, из кирпичиков снега было выложено несколько окопов с амбразурой в передней стенке, но стреляных гильз в них не было. У бабушки Груши в доме немцы не жили, поэтому было чисто, тепло. Мы с мамой помылись. Она постирала белье и прогладила утюгом мое верхнее белье. В нем было столько вшей, что они трещали под утюгом. За чаем, дед Петр рассказал, что он увидел, как немец вбежал во двор поджигать дом. Дед последовал за ним. Там, в полумраке, он увидел, как немец пытается поджечь висящие сухие березовые веники. Тогда дед взял стоящий в углу ломик и ударил немца по голове, а веники потушил. Потом он вытащил немца на улицу и зарыл в снег под окном в пруду. Дед Петр в Первую Мировую войну был солдатом и несколько лет провел в немецком плену в Германии. Он был высокий, стройный, с пышными гусарскими усами, и рассказывал все это, как обычную житейскую историю. В соседнем доме другой мужик прибил немца лопатой, но потом испугался и убежал, а дом не затушил. На месте его сгоревшего двора лежало туловище обгоревшего немца. Еще несколько немцев было убито на дороге, ведущей в Гольцово. Вечером ребята раздели одного из убитых немцев и воткнули в снег у дороги на бугре за речкой. После этого люди стали бояться ходить в соседнюю деревню. Мы с ребятишками тоже бегали посмотреть, но близко подойти побоялись. Зрелище было жутковатое. Наша разведка преследовала немцев, не встречая большого сопротивления и не неся, как правило, потерь, только на подступах к Опытному Полю попала в засаду, устроенную немцами в сарае на краю этой деревни, и понесла большие потери. При отступлении немцы из Белой Колпи послали подразделение солдат, чтобы сжечь деревню Елинархово, но на подступах к этой деревне они встретили вооруженный отпор со стороны жителей и, не вступая в бой, ушли назад. Об этом эпизоде вскоре писала возрожденная местная Шаховская газета «На колхозной стройке». Особых слухов среди местных жителей на эту тему не ходило. Несколько семей погорельцев, в основном учителей, поселились в сохранившейся кирпичной двухэтажной школе, где у немцев был госпиталь. Здание было старинное, с нишами и колоннами. Когда привозили раненых, то, видимо, у них из карманов выгребали патроны, гранаты и прочую взрывчатку и выбрасывали в ниши окон в коридоре. Поэтому с боеприпасами у нас, ребят, было раздолье. У каждого было все, от полных карманов патронов всех видов и до гранат. Как следствие, оторванные пальцы, различные раны, а у кого и того хуже. Мой одноклассник из 3-го класса, Виталька Бурмистров из деревни Васильевское, взорвался, разряжая противопехотную мину. У одного парнишки из деревни Елинархово на правой руке остались только большой палец и мизинец, что не помешало ему, однако, научиться, довольно прилично, играть на гармошке. Мне, в этом смысле, немного повезло, я был ранен только два раза, и все пальцы остались целы. Первый раз взорвалась в руках немецкая «визжащая» сигнальная ракета, я ее ковырял и сыпал порошок в огонь. Второй случай был посерьезнее, когда в руках разорвалась немецкая разрывная пуля. Мы сидели после обеда, и мать читала газету об окружении под Сталинградом двадцати двух немецких дивизий. Я внимательно слушал и от нечего делать стучал какой-то потемневшей пулей от немецкой винтовки о чашечку ножки железной обгоревшей кровати. Мы с ребятами знали, что, по какой-то Женевской конвенции, разрывные пули были запрещены, и их быть не может. Но вдруг неожиданно раздался оглушительный взрыв, и у меня загорелась правая рука, пуля, наверное, была зажигательная. Я рвал куски горевшей кожи под большим пальцем, и не было больно. Мать сначала заругалась с перепугу, но потом, опомнившись, сунула мою руку в чугун с заваренным пойлом для коровы. Точечных ожогов было много на шее и на левой руке, но, самое главное, раздробило кость большого пальца правой руки. После этого мне около месяца пришлось ходить за пять километров на перевязку в деревню Елинархово, к местному врачу, Ивану Осиповичу, который в Первую Мировую войну был в армии коновалом, лечил лошадей. А потом, за неимением другого и, благодаря приобретенной практике, стал приличным врачом широкого профиля, от хирурга до зубного. Из лекарств, на все случаи жизни, у него была реваноль (жидкость ярко-желтого цвета). Самое страшное было отрывать бинты от ран. Этим занималась его жена, очень добрая бабушка. Она доставала из русской печки чугун с кипяченой водой, и с уговорами и лаской проводила эти процедуры, а потом стирала грязные бинты. С перевязочными материалами было туго, а нас, пациентов, все прибавлялось. После освобождения Шаховского района в нем начали восстанавливаться органы местной власти. Где-то в конце января мою мать, Леонову Евдокию Георгиевну, вызвали в район и назначили директором Белоколпской школы. Ей поручили в возможно короткий срок набрать учителей и техничек и организовать восстановление школы, чтобы как можно быстрее начать в школе учебу. Выдали первый паек – 1,5 кг сухого печенья и еще что-то. Здание школы во время оккупации серьезно не пострадало, но в окнах частично были выбиты стекла. При немцах в здании был госпиталь. Поэтому парты немцы частично вывезли, а остальные сожгли. Учителя своими силами застеклили окна, правда, в одну раму. Поправили печи. При участии учеников сколотили парты и скамейки. Рядом со школой, около скотного двора, стояло несколько брошенных больших немецких машин - тягачей с черными бортами. Видимо там, у немцев, было что - то вроде мастерской по ремонту машин. Снятые с этих машин борта были использованы в качестве школьных досок. Их хватило на все классы. На этих досках писали до 1947 года, когда государство смогло выделить какие-то деньги на ремонт. В восстановлении школы участвовали и ученики младших классов. Мы с ребятами в церкви нашли черную парту, похожую на те, что стояли до войны в старших классах. Как я понял потом, это был, видимо, стол, на котором отпевали покойников, но мы этого не знали. Сколоченные нами столы не очень были надежны. Как-то учительница нашего 3-го класса, Гаранова Екатерина Михайловна, на уроке неосторожно облокотилась на сколоченный для нее столик, и он завалился набок вместе с ее классным журналом и прочими вещами. С находившегося недалеко от школы дровяного склада навозили дров. В уцелевших деревнях стали восстанавливаться колхозы. Эти колхозы были нищие. В них было по 1-3 лошади, случайно оставшиеся от проходившего фронта, нередко раненые. Моя мать ходила по соседним колхозам и вела переговоры о помощи школе. В некоторых колхозах председателями были назначены ее бывшие ученики, нередко инвалиды, пришедшие с фронта без руки или ноги. И, не смотря на все трудности, они выделяли для школы последних лошадей для подвоза к школе дров. Благодаря невероятным усилиям директора и всего коллектива, почти без посторонней помощи, школа была восстановлена, и в конце февраля 1942 года в ней начались занятия. Правда, на уроках в первое время сидели в пальто. Учителя, как могли, постарались выполнить годовую школьную программу, и наиболее успевающие ученики не потеряли год и были переведены в следующий класс. За восстановление школы Леонова Евдокия Георгиевна в начале 1946 года была первой в Белой Колпи награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Кроме нее в это же время такой медалью была награждена только Богатова Клава, агент по сбору налогов. Интересной для ребятишек была весна 1942 года. После морозной и малоснежной зимы, в феврале прошел сильный снегопад. У дома и по кустам высота сугробов достигала нескольких метров. Мы прокапывали в снегу норы и ходили в полный рост. Снегом сровняло все секреты войны, а весной, когда снег начал таять, из-под него начали появляться различные предметы. Улица, в прямом смысле, стала полна неожиданностей. Напротив нашего дома, вдруг на дороге в шахматном порядке, из-под снега появились большие зеленые зонты, похожие на абажур от лампы. Это оказались противотанковые мины. К счастью дорогу проложили стороной, и о существовании мин ни кто не знал. Пришлось вызывать саперов. Они вывернули взрыватели, а мины небрежно побросали в сани под ноги. Часть мин сложили в кучу посреди дороги и взорвали. Нам, на всякий случай, велели спрятаться за русской печкой. Но взрыв был не очень сильный, и осколки в нашу сторону не полетели. Один, брошенный саперами, взрыватель от мины мы с приятелем, Колькой Татарином, использовали потом, летом в лесу, у Клюквенного болота взорвали им 250-ти килограммовую авиабомбу. Взамен вывернутого кем-то взрывателя, вставили взрыватель от мины, а из пороха насыпали дорожку и подожгли. Пока порох горел, мы успели отбежать. Взрывом перебило несколько елей. В деревне была суматоха, нам за это попало. Вообще-то фамилия у моего приятеля была, кажется, Иванов, но звали его все Татарином потому, что они с дедом, еще дореволюционным почтовым чиновником, и бабушкой Зиной, миловидной, еще не старой женщиной, прибежали из Ржева. Деду поручили наладить работу почты. Питались они, в основном, кониной и мороженой картошкой. У них на почте всегда пахло кониной. Конину в пищу, в этот период, в деревне использовали многие. Не редко можно было увидеть, как женщина шла по тропинке с топором и ведром за мясом. Иногда встречные советовали типа: «К мосту не ходи, там лошади старые, потом пахнут, а там, у речки, молодая, очень вкусная». Разгребя снег и нарубив ведро мяса, снова засыпали лошадь снегом до следующего раза. Доставалось мяса и лисам, и волкам. Выйдя на поле, за деревню, можно было увидеть одновременно более десятка мышкующих лис. Не большой редкостью стало и появление волка, а на берегах вдоль речки и ручьев были целые дорожки из заячьих и лисьих следов. Но основной охотничьей дичью для нас, ребятишек, были молодые грачи, которые еще плохо летали. Мы сбивали их из рогаток, потом, зажав между пальцами и, тряхнув, рывком отрывали голову, ощипывали, варили и ели. Мясо было очень вкусное, ничуть не хуже куриного. Иногда добычу приносили домой, и «куриный» суп ела вся семья. Особое раздолье было в апреле, когда бурно начал таять снег. Где-то из-под снега стали появляться подбитые машины, снаряды, винтовки, ружья, противогазы, каски, штыки от винтовок и прочие вещи. У нашего сгоревшего дома на телеге лежало три польские трехзарядные винтовки с патронами. Перед домом, в который мы перебрались, на телеге лежало хозяйственное мыло вперемешку с кусками тола, фасоль в мешочке, и что-то еще. Куски тола и мыла по внешнему виду мало отличались, поэтому, когда стали стирать, то первые куски мылились, а затем перестали, это оказался тол. Вместо ночных горшков и мисок для кормления скота стали использовать немецкие каски, штык кинжалами от немецких винтовок щипали лучину, рубили крапиву. Шлемы от наших противогазов и камеры от немецких легковых машин шли на рогатки, молоко пили из консервных банок, а вместо колокола у деда на огороде висела здоровая бронзовая гильза от дальнобойной пушки. Я подобрал несколько лыж. Они были разного цвета и размера, но кататься на них было можно. В парке в дупле большой липы нашел гранату и штык кинжал в ножнах от русской экспериментальной 10 зарядной винтовки. После войны им резали поросят. Геля Родионов нашел саму винтовку, в кого-то направил, и крикнул «сдавайся», а потом отвел ствол в сторону и нажал на курок. Винтовка выстрелила, она оказалась заряженной. На берегу ручья, за школой, недалеко от речки, был ключик, заделанный в срубе. В нем была прозрачная чистая вода, и на дне лежали в ряд несколько мин от миномета, и несколько мин валялись вокруг. Мы их разрядили. В школе при немцах был госпиталь, и поэтому весной, когда стал сходить снег, на берегу ручья стало открываться жуткое зрелище. Кучей лежали отрезанные руки и ноги с рваными и стреляными ранами и много окровавленных бинтов. Мы еще долго обходили стороной это страшное место. Рядом с нашим домом жил 80 летний Летаров дед Павел. До войны к нему на лето приезжали сын и внуки. В войну он остался один. На его огороде была вырыта землянка, и он при каждом налете ходил с палочкой прятаться, но потом не стал. Моя мать его иногда навещала, носила что-нибудь поесть. Но к концу оккупации (стрельба, темень, холод) про деда как-то забыли. Дом его сгорел, и ни каких следов от него не осталось, дед Павел, как бы, исчез бесследно. Он был верующий, и женщины полушутя говорили, что деда Павла Бог взял на небо (скорее всего он умер на печке и сгорел вместе с домом). Но легенда о его загадочном исчезновении осталась. После пожара на нашей слободе уцелели только жилой дом Вещегуровых, да дом Мазуриных с выбитым бомбой простенком. Между нашим домом и домом деда Павла был колодец, из которого после пожара брали воду поить корову, которая стояла на нашем огороде в сарае. Летом брали воду для полива огорода. К осени корову перевели ближе к своему теперешнему жилью, поливать огород перестали, и колодец оказался заброшенным. В нем валялись колесо от телеги, какие-то палки и много всякого мусора. Кто-то пустил слух, что деда Павла немцы бросили в колодец. Доказательством этой версии было то, что его нигде нет. Летом 1942 года в деревню на побывку заехал Родионов Иван Степанович, красный командир. До войны он был членом партии и в райкоме занимал какой-то важный партийный пост. Вечером он был на партийном собрании, которое проходило в школе, и пошел провожать домой секретаря партийной организации, зав. сельпо Вещегурову Дарью Петровну и исчез бесследно. В части его посчитали дезертиром, а потом пропавшим без вести. Летом 1944 года, когда мы достраивали новый дом на месте сгоревшего, появилась необходимость в колодце. К этому времени на слободе появилось еще несколько домов, некоторые жили в отдельных амбарах. В общем, встал вопрос о восстановлении колодцев. Около дома Вещегуровых колодец был наполовину обвалившийся, а наш почти новый, но только забросанный мусором. Дарья Петровна стала категорически возражать против очистки нашего колодца, и настаивала на восстановлении ихнего. Был большой скандал, но потом, видя, что ее предложение не проходит, вдруг, стала активной сторонницей очистки нашего колодца, вспомнив версию о гибели деда Павла (он ей приходился дальним родственником). Когда очистили часть колодца и подходили к поверхности воды, вдруг, достали сапог с портянкой, в котором были завернуты косточки и ноготь от большого пальца ноги, а на поверхности воды плавали кусочки белого мяса. Приехали из района, взяли мясо на экспертизу, оказалось человечье. Приказали откачать колодец. Его черпали целый день ведрами, но вода не убавлялась. На этом дело и кончилось. Сначала колодец обходили, потом стали брать воду для скотины, а лет через 5-6 и на чай. Однажды, доставая «кошкой» упущенное ведро, я вынул из колодца тазобедренную кость и два ремня, застегнутые по размеру талии человека. Один ремень был широкий офицерский, а другой поуже, брючный. Я отнес ремни Родионовой тете Шуре. Она опознала ремни своего мужа. И снова следствие, приказ откачать воду. Соседка Дарьи Петровны, Вещегурова тетя Катя, рассказывала женщинам, что она даже слышала, как дядю Ваню прибили и бросили в колодец. Вскоре это дело снова стихло. Говорили, что у зав. сельпо Дарьи Петровны столько водки, что любое дело можно замять. Она рассказывала потом, что Иван был выпивши, провожал ее домой, приставал к ней, она его прогнала и убежала домой. Что с ним случилось дальше, она не знает. В его гибели она, скорее всего, не виновата. Здесь был кто-то другой. Но что-то ей известно было. В 50-е годы Дарья Петровна умерла, и свою тайну унесла в могилу. Не смотря на четыре класса образования, она была талантливым организатором, и сельская потреб. кооперация под ее руководством процветала и оказывала селу значительную пользу. Они держали скот, заготавливали сено, солили капусту. Даже в те тяжелые годы в чайной можно было попить чаю с сахаром, выпить и перекусить. Дом, в котором мы временно поселились, стоял около красивого липового парка, оставшегося от разграбленного и уничтоженного в революцию имения князя Шаховского. Сбоку дома и перед ним еще цвели весной аллеи белой сирени. Весной 1942 года в парке разместился автобат, подвозивший боеприпасы к линии фронта, которая проходила где-то около Ржева. Вскоре обитатели парка и местные жители перезнакомились, и военные стали, как бы, жителями нашей деревни. Однажды солдаты сообщили деду Егору, что из дупла одной из лип летают пчелы. С разрешения командира липу спилили. Из дупла пчел с деткой дед аккуратно собрал и пересадил в улей, а медом угостил солдат. С тех пор у нас опять появились пчелы. Через год смогли попробовать мед и мы. У молодого солдата Коли Свиньина поломалась полуторка. Ее оттащили напротив нашего дома, где мы проживали, под березы, и я с Колей подружился. Он варил в котелке на костре гороховый суп-пюре, а я приносил молоко с хлебом, и мы вместе обедали. Он подарил мне вместо игрушки немецкий пистолет «парабеллум», со сломанной пружиной, стрелять из него, поэтому, было нельзя. Зимой этот пистолет я сменял у Кости Макарова, который был на два года старше меня, на самокат из горелых коньков. Как потом сообщили сослуживцы, мой друг, Коля Свиньин, погиб в конце лета 1942 года под Ржевом. Из четырех бомб, которые немецкий самолет сбросил в день освобождения деревни, 12 января 1942 года, одна не взорвалась и лежала на поле за ригой, метрах в 100 от колхозного шатра со льном и сельхоз. техникой. Говорили, даже, что немецкие рабочие, в знак солидарности, начинили бомбу железными опилками или песком. Летом 1947 года я приехал из Москвы, где в то время учился, в деревню на летние каникулы. Спал в горенке на огороде. Поспать я любил. И однажды, часов в 9 или 10 утра, я проснулся оттого, что меня подбросило на кровати, и я услышал взрыв. Когда я выскочил на улицу, за церковью поднимался черный столб дыма, а потом загорелся колхозный шатер, и рядом с другим шатром скирда с соломой. Народ бегал по улице и боялся тушить. Кто-то предположил, что Америка на нас напала и бомбит. Первыми приехали за 5 километров на пожарной телеге из Елинархово, но тушить уже было нечего. Правда, загорелась еще и крыша дома Антонова Гаврилы, ее потушить успели. Как выяснилось потом, эту заваруху устроил Костя Макаров. Он встретил председателя сельсовета и сообщил ему, что собирается пойти взорвать бомбу. Председатель принял это за шутку и сказал: «Давай!». Костя подложил взрыватель с бикфордовым шнуром, поджог, и, подбежав к пахавшим недалеко на тракторе трактористам, посоветовал им залезть под трактор. В это время раздался взрыв, принесший столько бед. В шатре сгорело много необработанного льна и сельхоз. машин. Костя, с перепугу, 2 дня скрывался в лесу, а потом, захотев есть, пришел домой. Был суд. Его отцу присудили что-то выплачивать, но потом, как инвалиду войны, простили. Костю отправили учиться в ремесленное училище.

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Я здесь живу уже 15 лет, но таких подробных рассказов не слышал... Спасибо...Откуда первоисточник?

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Дружище, глянь, теме год уже почти, откуда же я помню то...Скорее всего в поиске дернул. Полазий по инету через яндекс, по идее сверху какой нибудь сайт будет. ПС Заполни пожалуйста профиль

0

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!


Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.


Sign In Now
Sign in to follow this  
Followers 0

  • Recently Browsing   0 members

    No registered users viewing this page.